Поиск 
 

Новость добавлена: 8-05-2017, 16:04 | Категория новости: Общество

Валечка

ВалечкаЭто длинная повесть. И не надо сейчас никуда торопиться – надо вытащить своих детей и внуков из интернета, усадить их рядом с собой и рассказать им о Валечке – девочке, которую в восьмилетнем возрасте осудили «за измену Родине» по печально известной статье 58, пункт 1 «а». Большую часть жизни она была лишена права учиться там, где хочется, заниматься тем, чем хочется. Потому что статья предусматривала «поражение в правах как меру судебного наказания за тяжелые преступления». Какое «тяжелое преступление» совершила Валечка? Когда же она и ее мама изменили Родине? Когда в 1941-м трехлетняя девочка с мамой попали в оккупацию, а затем в 1943-м в концлагерь смерти Дахау, где постоянно сдавала кровь для фашистских солдат и чуть не лишилась разума, когда на глазах детей овчарки рвали на куски двоих советских военнопленных? Или в 1945-м, когда добросовестно вернулась из Германии на Родину, чтобы жить с беспризорниками, пока мать отбывала наказание «за предательство»?..

 

***

Моя мама, чистокровная немка, родилась на Украине - в местечке Новый Бук Николаевской области. Там жила целая колония немцев, которых пригласила Екатерина II. Петр I приглашал ученых, а Екатерина – ремесленников. По линии моего деда, маминого отца (его звали Фридрих Фридрихович Кемпф), хотя бы по одному мужчине в каждой семье владели сапожным ремеслом, а по линии бабушки, маминой мамы (ее звали Елизавета Филипповна Кемпф), в каждом поколении была женщина-портниха. Портнихами были моя бабушка и старшая сестра моей мамы -  Ольга Федоровна.

Деда по отцовской линии звали Петр, потому что имя моего отца Петр Петрович. А как звали бабушку, я даже не помню. Они белорусского происхождения.

Мамины родные жили одной большой семьей. У них было своих 12 детей и 13-го они взяли приемного. Родители малыша умерли от тифа, но родственники его не бросили. Тогда вообще было нормой, что в случае смерти родителей, сироту берет на воспитание кто-то из родственников. И мамина, и папина семьи жили в Днепродзержинске.

Когда началась война, отца уже не было в живых – он умер 21 января 1940 года. Незадолго до этого, 5 сентября 1940 года, у мамы родился ребенок – мальчик, и за неделю до начала войны он тоже умер. Всего у мамы родилось четверо детей, но трое умерли в младенчестве. Так что перед началом войны мама была вдовой с единственным ребенком – мной.

Валечка Валечка

Когда началась Великая Отечественная, мне было три с половиной года. Естественно этих событий я не помню, поэтому рассказываю со слов мамы. Сначала мы бегали, спасаясь от бомбежек. Когда фашисты стали приближаться, то прошел слух, что в первую очередь они расстреливают тех представителей немецкого населения, которые были активистами при советской власти. Мама всегда была активной комсомолкой, поэтому месяца два мы отступали вместе с солдатами Красной Армии – не с частями даже, а с обрывками частей. С солдатиками, которым удавалось вырваться из окружения. Далеко уйти не удалось, нас догнали и вернули. Город заняли фашистские войска. В составе этой армии, в основном, были румыны. Все местное население привлекалось к работам. Фашисты стали восстанавливать Днепрогэс, взорванный советскими войсками при отступлении. Мама по профессии была бухгалтер-экономист, но ее использовали в качестве переводчика. Несмотря на то, что мама была немкой по национальности, прекрасно говорила на немецком языке, для фашистов мы все равно были «руссиш швайн». Они не признавали нас за людей, равных себе. И вообще никого людьми не считали. Независимо от национальности, все мы – русские, немцы, грузины – были для фашистов «руссиш швайн».

 

***

В начале 1943 года нас увезли в Германию. Везли в товарных вагонах, набитых битком. Взрослые по очереди укладывались на двухярусные нары, чтобы хоть немного вытянуться и поспать. Вторая партия в это время ждали своей очереди на отдых – стоя между нарами. А ребятишек запихивали на пол, под нары. Колеса поезда стучат совсем рядом, и мы очень боялись этих колес – казалось, вот сейчас доска пола лопнет, и на колесо накрутится твоя голова.

Мы побывали в двух концлагерях. Фашисты, готовясь к войне, построили 1100 стационарных лагерей. И 14 000, так называемых, мест временного содержания – это периметр, огороженный колючей проволокой, в чистом поле. Охраняется солдатами и собаками. По углам вышки. Никаких зданий и построек, все люди на улице, под снегом или в грязи. Нас с мамой привезли в такое «место временного содержания». В 1943 году мне уже было пять лет, поэтому я все помню. Было только одно здание с крышей, которое у меня ассоциируется с пожарным депо: высокое, ни одного окна, бетонный пол и огромные ворота, которые тяжело открывались и закрывались с глухим стуком. В это здание поместили женщин с детьми. На полу не было даже соломы, спали на голом бетоне. А поскольку начало года, то было очень холодно. Мам утром уводили на работу, и дети оставались одни. Я, пятилетняя, была старшей среди всех ребятишек. Запомнилась мне маленькая девочка, лет двух, которая почти еще не разговаривала, только плакала всегда. Ее маму тоже уводили, а мы, как могли, нянчились с ней, уговаривали, согревали. Пытались высушить ее мокрую одежду на своем теле, но малышка подмачивала одежки постоянно, а тепла наших продрогших детских телец не хватало, чтобы просушить ее белье, поэтому девочка все равно постоянно была мокрой. Между огромными воротами и полом был зазор – мы ложились туда рядком и выглядывали, когда мамы вернутся. Плакали, замерзали, засыпали, просыпались, опять плакали… Очень ждали мам. Во-первых, без мам всегда плохо, особенно в чужом месте. А во-вторых, кормили в концлагере один раз в сутки, когда мамы возвращались с работы. Кормили «знаменитой» брюквенной похлебкой. Не потому, что брюква сытная или растет легко, а потому, что брюква – самый тяжелый для переваривания овощ. Даже питание было рассчитано на скорейшее уничтожение пленников лагерей. И к похлебке – кусочек эрзац-хлеба. Знаете, из чего его делали? Растительный казеин, отруби, отходы сахарного производства. По виду и вкусу похоже на самодельное мыло. Этот состав был утвержден Министерством здоровья Германии специально для применения в концлагерях – рассчитано, что на таком хлебе человек больше двух месяцев прожить не сможет. Но мы прожили дольше.

Потом нас перевезли в стационарный лагерь. Город Бад-Заульгау (Bad Saulgau). Это юго-запад Германии. Наш лагерь входил в систему лагерей Дахау. А назначение Дахау — уничтожение людей. Позднее я, переехав в Искитим, боялась ходить мимо завода Теплоприбор – его труба напоминала мне трубы концлагеря. Площадка для расстрела, площадка с виселицами, газовая камера и до самого горизонта бараки-бараки-бараки… От бараков площадки для уничтожения пленников были отделены кирпичной стеной, но виселицы были выше этой стены. Поэтому, когда там кого-то вешали, мы их несколько дней видели. Сделано это все было, конечно, специально, для устрашения.

Мама работала в бараке, где лежали раненые пленные солдаты различных армий. Если легкораненые и с какой-то ходовой профессией, то их лечили, а тяжелораненных пристреливали и сжигали. Мама не медик, но она бинтовала, меняла повязки, грязные бинты отстирывала, сушила и снова в дело. И я рядом с ней - развожу огонь под тазом, где бинты кипятятся, потом высушенные бинты скручивала. Барак был длинный, койки в четыре ряда. Кто из пленных солдат попить попросить, кто повязку поправить, если на глаза сползет – мама же не медик, криво бинтовала. В основном парни были молодые. Русские, украинцы, бельгиец один – он уже выздоравливал, поэтому помогал мне огонь разводить под тазом и бинты скручивать. Негры были. Украинец все меня подзывал: «Ось ходы до мене, дивчинка…» Я подходила, а он гладил меня по голове и плакал. Наверное, я напоминала ему оставленных дома детишек.

Кормили так же раз в сутки – вечером. Лагерь был огромный, но детей было немного. Болтаться по лагерю боялись – попадешься под горячую руку или плохое настроение, и уведут без очереди в газовую камеру. Утром мы собирались возле офицерской столовой – стараясь подгадать к тому времени, когда офицеры окончат завтрак, и повар будет выносить помои. В двух ведрах воды, в которой только что помыли посуду, плескались картофельные очистки, горелые корки хлеба, селедочные хребты с головами. Когда у повара было хорошее настроение, она ставил эти ведра на землю и позволял нам выловить оттуда пальцами все съедобное. А сам стоял и улыбался: «Кляйне руссиш швайне!» А когда его настроение оставляло желать лучшего, помои выплескивались в специальный ящик на заднем дворе. Жидкое содержимое впитывалось в землю сквозь решетчатое дно ящика, а остальные помои, когда их накапливалось достаточно много, увозила машина. Ларь этот был для меня очень высокий – я еле могла дотянуться подбородком до его верхнего края. Мальчишки спрыгивали в ларь, доставали съедобные кусочки и подавали мне и таким же малышам, как я. Однажды я пришла раньше других и решила заглянуть в ларь, вдруг там что-то пригодное для еды. На цыпочки встала и потянулась-потянулась… Мимо шел офицер, взял меня за ноги и забросил в ларь. Не сказать, чтобы этот ящик был очень уж высоким. Но еще в Запорожье, когда мы прятались от бомбежек в подвале, в дом попала бомба, и нас три дня откапывали. С тех пор у меня боязнь замкнутого пространства. Поэтому в ящике я испугалась и заорала! Прибежали мальчишки, один побежал в барак за моей мамой, второй спрыгнул в ларь и потянул меня оттуда, передав тем ребятам, что находились снаружи. А офицер все стоял и хохотал, счастливый. Мама так на него кричала! Но он ее не пристрелил и даже внимания на нее не обратил, так был счастлив от всей этой ситуации.

Дети, которых у родителей отбирали, прошли все круги ада. Нам, остававшимся с мамами, было немного полегче, но кровь и у нас брали. Страшно. Начинаешь брыкаться, тогда один зажимает тебя между коленок, другой - стеклянной трубкой в вену на руке тычет. У меня до сих пор вену на руке найти невозможно, чтобы укол поставить. У нас брали кровь небольшими порциями, но три-четыре дня после процедуры не было сил даже повернуться, не то что встать. У детей, которые содержались одни в бараках или в детских лагерях, за два-три приема забирали всю кровь, и тельце потом выбрасывали. И еще страшно было постоянно ходить с ощущением, что сегодня может оказаться твоя очередь в газовую камеру. 

Советским пленным было хуже, чем всем остальным. В нарушение всех мировых соглашений об обращении с военнопленными, советские солдаты в лагерях смерти хладнокровно и массово уничтожались гитлеровцами. Солдатам всех армий присылали из дома или от Красного Креста посылки с теплым бельем, едой. Они ходили, как все, в полосатой робе, но под полосатую куртку могли надеть теплый свитер. Наши солдаты ходили в робе на голое тело. Всех могли выкупить родственники или государство, собрав деньги через Красный Крест. Советских солдат никто не выкупал. Бельгийца выкупили и увезли из лагеря родители. Выкупали многих поляков. А советских пленных – и солдат, и мирное население - фашисты планомерно уничтожали.

Время от времени нас выстраивали на плацу. В каком порядке – неизвестно, сегодня один барак, завтра другой. Я пережила несколько таких построений. Комендант лагеря шел вдоль строя и пальцем тыкал на свое усмотрение: «Юде! Юде!» Значит еврей. Если у человека темные и чуть волнистые волосы – все, «юде». И тут же уводили в газовые камеры.

Выстраивали на продажу – практиковалось и такое. Обычно мы стояли, обхватив своих мам. А как-то заставили детей выстроиться отдельно и в первый ряд. Зачитали нам приказ, что будут наказаны два русских солдата, которые совершили побег. Вначале выпустили на центр площадки этих солдатиков. Они шли, держась друг за друга. Избиты были настолько, что по отдельности идти бы не смогли. И потом выпустили стаю овчарок… Через минуту в одном углу площадки голова, в другом нога, в третьем – рука… А дети все стоят в первом ряду. Специально поставили, чтобы сломить, ведь человек, испытывающий страх, перестает сопротивляться. Но психика человека – вещь сложная, и иногда она умеет просто отключаться. Это, наверное, как спасительная реакция, чтобы не сойти с ума. На этом плацу у меня второй раз за войну произошло полное отключение психики. Первый раз это случилось, когда фашисты заняли Запорожье и повесили на воротах рынка трех городских лидеров – партийного секретаря, комсомольского и председателя горисполкома. Место выбрали очень удачное – весь город шел на рынок мимо этих ворот. И мы с мамой вышли из-за поворота… Я этого не помню, но мама рассказывала, что три дня я была каменная – не разговаривала, не реагировала. И здесь – на плацу – то же самое, но «не возвращалась» я гораздо дольше. Очнулась ночью, от звука шепота соседки по бараку: «Розочка, чи ты чулэ – еще трое вбиглы?» То есть еще трое бежали. Бегали только наши. У остальных была надежда, что их или родные выкупят или государство договорится. У наших такой надежды не было. Бегали те, кого возили на работы на заготовку леса и на добычу угля (уголь добывался открытым способом). Кого на завод возили, тем убежать было невозможно – усиленная охрана. Немецкое население встречалось и добропорядочное, бывало, спасали и укрывали беглецов. Но чаще закладывали. Их ловили, травили псами, расстреливали в процессе погони. Они знали, что бегут на верную смерть, но продолжали бежать – назло. По принципу «Знай наших!» Для них это был единственно возможный способ борьбы.

 

Валечка***

Для покупки пленных существовал разработанный Германским государством прейскурант. И нас с мамой однажды купила зажиточная немка - фрау Бауэр. Чаще всего покупали для работы в фермерских хозяйствах, в такое хозяйство попали и мы – в Альтсхаузен (Altshausen). Мама говорила: «Я все думала, какую работницу она хотела получить?» Потому что мама к тому времени представляла собой скелет, обтянутый не везде целой кожей. Хозяйка привезла нас в имение, привела в столовую, и в следующее мгновение я отпрянула от стола, потому что испугалась того, что она передо мной положила – а это была белая булочка. Я даже чуть не заплакала, когда еще не наелась досыта, а фрау Бауэр все спрятала. Это уж потом я узнала, что долго голодавшего человека нельзя сразу кормить досыта, умрет от заворота кишок.

Постепенно наша хозяйка привела нас в божеское состояние, откормила. Она была очень зажиточной женщиной, владела пахотными полями и лугами для покосов, большим дойным стадом коров. Работников было много. Мама сначала готовила на «черной кухне» для работников, потом хозяйка перевела ее на «белую кухню» - мама стала готовить для хозяйки и, как оказалось потом, для меня. Я стала замечать, что мы с хозяйкой за столом едим, а мама на кухне. Мне это не понравилось, я заплакала, и она пригласила маму к общему столу. А потом и совсем раскрыла свои карты. Сказала, что, не имея своих детей и вообще никаких родных, она купила нас в надежде, что мама отдаст ей меня. Хозяйство было огромное, и в случае моего удочерения, она бы оставила меня руководить всем этим добром. Мама отказалась. Она сказала: «Погибать будем, но вместе». И я подумала, что сейчас нас отвезут обратно в лагерь.

Но женщина, видно, была очень порядочной. Она ведь могла и в лагере купить меня одну, и тогда вообще не возникло бы проблем. Существовала целая программа огерманивания славянских детей – светловолосых и голубоглазых ребятишек самого малого возраста отбирали у матерей и передавали на усыновление в германские семьи. Сотни тысяч детей выросли, считая себя немцами, будучи при этом русскими, украинцами, белорусами. Но фрау Бауэр не отдала обратно в лагерь ни нас обеих, ни одну маму. Она оставила нас у себя, только попросила разрешения крестить меня. И я крещена в лютеранской вере, эта женщина стала моей крестной матерью. Уже более 20 лет посещаю лютеранскую церковь. Три года тому назад мне удалось через связи в Германии узнать имя этой женщины – Эмма Бауэр, дату крещения – 1 апреля 1945 года - и имя крестившего меня священника. Хотелось бы съездить на могилу этой женщины, но туристов в Альтсхаузен не возят, а сама я без знания языка не доеду. Но пока не было в Академгородке лютеранской церкви, в душе я молилась своей крестной матери.

 

***

Фрау Бауэр устроила маму на швейную фабрику, на конвейер по пошиву мужских брюк. Сняла нам комнатку – вся улица несла нам вещи, кто сковородку, кто кровать. В Германии, в сентябре 1944 года, я пошла в школу и окончила первый класс. В школе изучали немецкую азбуку, мама параллельно учила со мной дома русскую азбуку. Писала на листочках буквы, потом слоги, потом придумывала слова, потом предложения – и я училась читать одновременно на двух языках. Ну, а математика на всех языках одинакова, трижды три везде девять. По четвергам мы ходили в церковную школу, где с нами по библии занималась матушка. Учиться мне поначалу было очень трудно, но, чем лучше я говорила по-немецки, тем легче шло обучение.

До войны мамины родители и вся ее большущая родня жили в Днепродзержинске. В 1944 году мы через Красный Крест нашли, что они тоже привезены в Германию. Мы ездили к ним в гости – так вот у них голодно было, потому что они жили ближе к восточной границе. У них и бомбежки были, и перебои с продовольствием. После войны они оказались на английской зоне оккупации, англичане никого не выгоняли, поэтому та часть нашей родни там и осталась жить.

Когда война окончилась, мы оказались в Германии на французской зоне оккупации. Французы нас не задерживали и не выгоняли. А вот американцы на своей зоне выгоняли всех бывших пленных и узников концлагерей, которые были из Советского Союза. Выгоняли даже тех, кто давно жил в Германии, эмигрировав сюда после революции – особенно досталось казакам. Это вообще была трагедия.

Несмотря на то, что французы давали возможность остаться, мы, конечно, решили возвращаться домой. Прямо вокруг вокзала, под открытым небом, был образован фильтрационный лагерь, в который мы с мамой добровольно и приехали. Мне было уже шесть лет и я помню, что, в войну, когда бывало особенно трудно, мама и тетя Катя из Харькова с сыном Борькой утешали друг друга: «Потерпите, вот скоро война кончится и все будет хорошо, поедем домой!» Ну, мы и поехали домой…

Добираться было очень тяжело и сложно. Транспорт в первую очередь предоставлялся солдатам, возвращавшимся с Запада. Бывало, что что несколько недель сидели на вокзале, ждали, когда нас подберет какой-нибудь состав. По Польше ехали десять дней на американских автомобилях «Студебеккер». В Запорожье мы добрались в августе 1945 года. Квартира наша была занята. Пришли мы туда: наша мебель, наша скатерть, даже моя кукла на том самом месте, где сидела всегда. Это была целлулоидная кукла-голыш. Я маме шепчу: «Попроси, пусть хоть куклу отдадут». Ничего нам эти люди не отдали.

 

***

Некоторое время мы жили у маминой подруги Доры, потом сняли квартиру. На работу мама не могла устроиться, потому что долго делали документы. Сначала она торговала у кого-то в киоске. Потом пробовала заняться «бизнесом» - печь и продавать пончики, но не хватало у нас силы воли выставить весь настряпанный товар на продажу, съедали с голодухи половину и поэтому никакой прибыли от продажи не получали.

Я в школу не пошла в сентябре, потому что не было определенности ни с документами, ни с квартирой. В январе 1946 года, сразу после каникул, мы с мамой пошли записывать меня в школу. Устроили мне экзамен, я читала по букварю, на вопросы отвечала. Сначала предложили прийти в сентябре и начать год с начала, но когда мама объяснила, что я уже училась в первом классе, уступили и записали. Было это 11 или 12 января, и в школу я проходила по 5 февраля. Утром 6 февраля к нам в комнату зашли трое в гражданской одежде – полностью во всем черном, вплоть до галстуков и шнурков на ботинках – нквдэшники, и предъявили ордер на обыск. Как они его проводили, я помню по минутам: сначала принесли корзину с грязным бельем и вывернули все на пол, потом из комода стали доставать новые вещи и бросать в эту же кучу. Новых вещей мы привезли достаточно много, некоторые были даже еще в упаковке – мама тащила узлы в надежде начать на родине новую мирную жизнь. Раньше была мода – ставить на комод семь фарфоровых слоников «на счастье». Я не помню почему, но у нас на комоде стояли мамины туфли-лодочки – стального цвета на высоком каблуке. Они с нами прошли два концлагеря, съездили в Германию и вернулись – то ли поэтому, то ли почему еще, но маме они были особенно дороги. Следователь все эти туфли крутил и рассматривал. Потом он заявил, что у его жены такой же размер. Мама если бы догадалась и сказала: «Забирай», - может и судьба бы иначе сложилась. Потом они нашли в шкафчике на стене полпакета перловой крупы – это все, что в доме было съедобного, потому что зима 1946-1947 гг. на Украине была еще суровее и голоднее, чем военные зимы. Эту перловку мы не варили. Вечером, потому что мы привыкли по режиму концлагеря есть раз в сутки - по вечерам, мама насыпала в кружку две-три ложки крупы, заливала кипятком, и какое время мы держали эту кружку под подушкой. Разбухшую крупу ели по одной штуке – нам казалось, что так еды становится гораздо больше и можно наесться. Так вот эту крупу они высыпали на кучу белья! Мне аж плохо стало. Что мы там могли спрятать в половинке пакета крупы – бомбу или литературу какую?! Обыск закончили, составили протокол, маму повели. Мне хозяйка квартиры, у которой мы снимали комнату, подала шапку и пальто, я быстренько надела ботинки и выскочила, потому что хозяйка торопила – дверь ей надо закрывать. Я не плакала, потому что не поняла, что случилось. В обоих лагерях, где мы провели последние годы, маму уводили на работу утром, вечером возвращали. А мама-то знала, что может не вернуться – в 1937 гду у нее расстреляли брата, и с ней случилась истерика. Дошли до ворот, она намертво уцепилась за ручку и сказала, что никуда не пойдет, пока не определят куда-нибудь меня. Ну, а им что не пообещать, за это же платить не надо. Один спросил: «Есть у вас родственники? Куда девочку можно отдать?» Мама ответила, что есть знакомая и назвала адрес Доры – ул. Грязнова, 42. Он вернулся от ворот ко мне и сказал: «Валечка, мама придет дня через два. Я сейчас маму отвезу, а потом приеду за тобой и отвезу к тете Доре». Я и осталась стоять и ждать… На Украине в феврале уже снега нет, но именно в ночь перед маминым арестом выпал снег – я до сих пор помню, как отдельные снежинки переливались радужками на утреннем солнце. Хозяйка еще при посетителях закрыла дверь нашей комнаты на замок, сказала, что не впустит меня, пока мама не вернется, потому что я буду топить печку и сожгу ей квартиру. Я простояла до обеда, снег растаял, и я оказалась в небольшой луже. Ботинки мои промокли, шнурки не завязаны, потому что я не умела их завязывать. Шапка на голове боком. Когда ноги замерзли окончательно, я пошла к соседям, которые, так же, как мы, снимали комнатку. Погрелась, и мне дали понять, что пора и честь знать. Вышла. На улице уже темнело. И я вспомнила, что в соседнем дворе живет семья, с которыми мы в одной машине ехали из Германии и здесь продолжали общаться. И я уже по темноте пошла к ним. У этих людей было трое детей дошкольного возраста, мал мала меньше, но они меня не прогнали, оставили ночевать. Отец семейства уходил утром на работу, мать оставалась с детьми. Вечером, возвращаясь, отец приносил в сумке небольшие куски жмыха. Думаю, он работал на фабрике, где давили масло из семян подсолнечника. Делил поровну между своими детьми и мной. До 8 лет мне оставалось ровно три недели – чтобы самой себя кормить, я была мала, но подсчитать, что я обуза для этой семьи, которой приходится теперь кормить лишнего ребенка, я уже могла. Я ела, конечно, голод не тетка, но мне было очень стыдно. Две ночи я проночевала в этом доме. На третий день пошла проверила наше жилье - мамы нет. Тогда я попросила хозяйку квартиры, чтобы она открыла комнату и пустила меня туда. А на ранке в это время продукты за деньги не продавали – довоенные деньги не пойдут, немецкие уже не в ходу – продукты выменивали на вещи. Несколько раз мы с мамой бывали на базаре, и я видела, как она это делает. Когда хозяйка открыла мне комнату, я первым делом бросилась к куче белья на полу, чтобы собрать крупу – но мыши уже это сделали вперед меня. Тогда я сложила все вещи в комод и взяла две ночнушки, чтобы обменять их на базаре на еду. Их было четыре – розовая, желтая, голубая и белая, из шелкового трикотажа, украшенные по вырезу кружевным шитьем и розочками. Ко мне сразу подошли две молодые хохлушки, и одна другую в бок толкает: «Ось, дивысь, яка гарна подвенечна сукня!» У меня и в мыслях не возникло поправить их – тетки здоровые, как же я буду им диктовать? Так что как минимум две хохлушки выходили замуж в маминых ночных рубашках. Они мне дали полбулки хлеба и кружку патоки. Алюминиевая такая кружка на 250 граммов. Я, конечно, все мигом умяла, тем более, что кружку надо было отдать. Хохлушки отошли, а ко мне приблизилась стайка ребят – одна девчонка и человек шесть-семь мальчишек. Один выделялся – он не был старше, он не был крупнее, но задатки лидера чувствовались сразу. И он спросил, почему я, такая маленькая, пришла одна. «Мамы нет, ее арестовали», - рассказала я. «Если еще раз придешь сюда, сразу не меняй, найди нас, - сказал мне этот мальчишка, - мы здесь часто бываем. Тебя обманули, должны были целую булку дать, а не половину, и патоки больше».

И я тогда подумала: «Что я буду к чужим людям уходить, потом этих мальчишек искать?» И я осталась с ними и стала беспризорничать.

На вокзале спать было нельзя, милиция гоняла, церковь на ночь закрывалась. Ночами еще было холодно, ног снег уже сошел, поэтому терпимо. Когда шел дождь, мы спали под прилавками на рынке. А когда уж совсем потеплело, то в парке под кустами можно было вполне прилично выспаться.

Пару раз мы еще ходили к хозяйке, она открывала нам комнату, и мы брали вещи для обмена. Но маминых туфель на комоде я не увидела уже в самый первый свой приход за ночнушками.

Эти беспризорники дали мне такой урок нравственности! Хлеба мы выменивали обычно булку или полторы, и они не требовали своей доли, а разрешали мне поделиться с ними хлебом – булку мы честно делили на всех. Мальчик, который был у нас старшим, сказал, что патоку мы больше выменивать не будем, потому что я – маленькая, мне надо расти, поэтому мы будем выменивать молоко. Так вот – за четыре с половиной месяца, что я с ними пробыла, никто из них ни разу не отпил ни одного глотка молока. Хотя я их и уговаривала: «Попробуй!» - ответом было категоричное: «Нет. Ты – маленькая». Я и правда была меньше их всех.

Наш старший знал, где находится городская тюрьма, и мы сходили к этим огромным воротам, сколоченным из горбыля. Нашли в списках мамину фамилию, и мужик в темном узком окошечке нам подтвердил, что Роза Федоровна Шакинко, действительно, есть. Два или три раза мы отнесли маме передачу: выменивали булку хлеба и пять пачек папирос «Беломорканал» Ленинградской фабрики им. Урицкого, потому что я знала – мама курит только такие. Из этих передач мама не получила ни одной.

 

***

Милостыню просить было бесполезно, потому что у людей нечем было делиться, они сами голодали. Помню такое: идет по городу человек, потом падает и начинает раздуваться. Значит, он умер от голода. Когда мы такое видели, мальчишки закрывали мне глаза и быстро уводили в сторону, чтобы я не испугалась. Такой был страшный голод. И по весне, когда появилась трава, люди ели траву и всякие корешки. Поэтому мы не побирались, а воровали. Каждый день украсть не удавалось, поэтому ели не каждый день. А вот шансов попасть в милицию было гораздо больше. И вот как-то раз из милиции меня отдали в семью на удочерение. Я жила там, а мои друзья меня каждый день приходили проведывать. Не знаю, где работал мужчина в этой семье, но ели мы тоже один раз в день – вечером. Утром он уходил на работу с портфелем, вечером в этом портфеле приносил несколько бутербродов. Наедались почти досыта, но раз в день. Прожила я некоторое время, и они меня спрашивают: «Валечка, вот твоя мама вернется, ты пойдешь к ней или у нас останешься?» Здрастье, приехали! Мне уже восемь лет, конечно, я ответила, что пойду к маме. Через несколько дней они опять этот вопрос задают. Я уже думаю – такие тупые что ли? Чего каждый день одно и то же спрашивать? А вечером случайно слышу, что они договариваются отвезти меня обратно в то отделение милиции, где взяли. И в принципе я с пониманием отнеслась к их решению, потому что муж жене аргументировал так: «Мы ее вырастим, а она уйдет. А нас кормить некому будет». И поэтому, когда мои друзья в очередной раз пришли меня проведывать, я вновь ушла с ними беспризорничать.

 

***

В 20-х числах мая мы узнали, что мамы в Запорожской тюрьме уже нет, ее к этому времени перевели в Свердловск. А 27 мая я загремела в детдом. Иногда нас и до этого милиция отлавливала, но это не пугало, потому что никто нас не охранял. Нам казалось только, какие мы смелые, что удираем от милиции. Но в этот раз нас поместили не в отделение, а в детский приемник. И самое страшное, что всех моих товарищей в одну камеру, а меня в другую. Детский приемник – это, по сути, детская тюрьма. Длинный коридор, справа и слева камеры с железными дверями, замками и окошечком в двери. При оформлении у нас даже все пальчики «откатали» - сняли отпечатки. Не могу точно сказать, пробыли мы там два дня или три. Лампочка в моей камере была тусклая, и ни одного окошка. Я поплачу – посплю, поплачу – посплю. А потом дверь открылась, меня вызвали – когда вывели на улицу, у меня даже глаза от солнца заболели. Смотрю, в телеге, запряженной лошадью, сидят мои друзья – я к ним бросилась, однако меня задержали. И наш старший сказал: «Валечка, тебя повезут в детдом. Ты из детдома не убегай, потому что одна ты умрешь от голода. А мы через три года приедем и тебя заберем». Они были постарше, и, скорее всего, их повезли в детскую колонию или в детский дом для детей с 58-й статьей – дети, родителям которых «тройка» НКВД определяла статью «за измену Родине», также попадали под действие этой статьи, и отправляли этих детей в специальные детские лагеря или учреждения. Были детские дома усиленного режима, детдома особого режима.

Меня привезли в детский дом в деревню Малая Белозерка Большого Белозерского района. Здесь вообще никакого режима не было. На ночь с нами никто из воспитателей не оставался. Мы хотели – ложились спать, не хотели – всю ночь у костра сидели. Но днем работали – и до обеда, и после обеда. Чаще всего это были сельхозработы: мы пололи рожь, пшеницу, после завершения уборочной колоски собирали, арахис выкапывали из земли, собирали сою, шелушили початки кукурузы.

В нашем детском доме было несколько групп. Мальчишек было много, поэтому их разделили по возрастам. А девочек мало, и жили мы все вместе. В нашей группе были дети всех возрастов: тридцать семь человек от шести лет до шестнадцати в одной спальне. И дедовщина у нас была страшная. У мальчиков такого не было, потому что группы у них одновозрастные. У нас же верховодила староста. Ей было 16 лет. Она у всех по очереди отбирала хлеб, другие за нее работали. Но больше всего мы боялись, когда ночью старшие садились играть в карты. У них была любимая игра «мокрая курица». Того, кто проигрывал, обливали водой. Если проигрывала староста, она будила любую из младших и обливала ее. А зимой в спальне было холодно. Моя кровать стояла вдоль окна, и под утро одеяло примерзало к стене. А если еще и одежда мокрая, то согреться невозможно.

Но что хорошо — меня опекал кто-то из старших ребят. Даже не знаю, кто. Когда я только поступила в детдом, меня в первый день привели на обед. Староста сидела во главе стола, рядом с ней девчонки постарше. И я оказалась прямо напротив нее. Раз я новенькая, мне передали, что я должна отдать свою порцию хлеба. Я отдала свой кусочек. Когда на ужин опять раздали по кусочку хлеба, то староста сказала моей соседке по столу отдать мне свою порцию, а для себя она потребовала у следующей. С тех пор у меня хлеб больше не отбирали. Но я делилась хлебом со своими соседками справа и слева, когда подходила их очередь отдавать свою порцию старосте. Через какое-то время на территории меня встретил мальчишка, остановил и спросил, не обижают ли меня. Я сказала, что нет, не обижают.

 И еще запомнился такой случай — меня поместили в изолятор, в котором окно было под самым потолком, было темно, на полу брошена охапка сена. Сначала я поплакала, а потом уснула. Проснулась от того, что сверху на меня что-то упало. Это оказался мешочек со спелой черешней. Это было в тот день, когда меня привезли в детдом — 27 мая. Так я никогда не узнала, кто же меня угостил черешней.

Надо сказать, что дедовщина в детдоме на мне и закончилась. Произошло это так. Нас водили на сбор сои, предварительно воспитатели предупредили, чтобы мы ее не ели. Конечно же, мы этой сои все равно наелись. Многие, особенно маленькие, сильно отравились и попали в изолятор. Я там пролежала дольше всех. А порядок был такой — если кто-то из группы лежал в изоляторе, то обед и ужин больному приносил староста. И наша староста, пока несла мне еду, по дороге от столовой до лазарета часть съедала. И ее за это избили. Утром пришла воспитательница Галина Федоровна, увидела ее и стала расспрашивать, что случилось. И вот тут дети высказали все свои обиды. А до этого они боялись что-либо рассказывать, ведь ночью в детдоме воспитателей не было, и обидчики могли отомстить. Но после этого случая дедовщины больше у нас не было.

 

***

О судьбе мамы я ничего знала. А она была сначала в тюрьме в Запорожье, потом несколько месяцев находилась в пересыльной тюрьме в Свердловске, и в сентябре 1946 года ее привезли в Черепаново Новосибирской области, чтобы поместить на спецпоселение на ст. Посевная. В те времена поезд из Новосибирска в Черепаново приходил в два часа ночи, а из Черепаново в Новосибирск уходил буквально через несколько минут. Все, других рейсов не было. Конвоиры привезли десятка полтора женщин, выгрузили и оставили на перроне. Сами вспрыгнули в поезд, отправлявшийся обратно до Новосибирска, и уехали – иначе им бы пришлось остаться в Черепаново на сутки. Женщинам никто не сказал, что им делать дальше, и они - арестантки, под угрозой расстрела привыкшие все делать по команде -  остались стоять на перроне. Шел дождь. Сбившись в кучку, женщины простояли на перроне до утра. Ни одного шага не делали в сторону, чтобы не сочли за попытку побега, малую нужду исполняли тут же, стоя на месте. Утром, когда дождь кончился, пришли сотрудники железнодорожной милиции: «А почему вы не зашли в вокзал?» - «А кто нам разрешил двигаться?» Вот так моя мама приехала в Сибирь.

Женщин распределили на работы, и маму отвезли на станцию Посевная - от местного совхоза поступила заявка на бухгалтера. Подселили в небольшую комнату, где уже жило три семьи.

 

***

Еще будучи в Запорожской тюрьме, мама объявляла голодовку на две недели, требовала, чтобы сказали, где ее дочь. Ей, чтобы отвязаться, сказали, что я в детдоме в Киеве, хотя я там сроду и не была. Поселившись в Посевной, мама стала писать и в Запорожский НКВД, и Доре, узнавать о моей судьбе. Никто маме не отвечал, хотя я Доре несколько раз отправляла письма из детдома. Меня на это надоумила воспитательница, дав надежду, что таким образом мама сможет найтись. Дора на мои письма не ответила. Не получив ни одного ответа на несколько писем, мама, уж не знаю, как она до этого додумалась, написала не на адрес Доры, а на адрес соседнего дома. Обратившись к малознакомым людям, мама описала ситуацию и попросила помочь. Женщина, получившая мамино письмо, пришла с ним к Доре: «Роза прислала письмо, ищет Валю. Почему ты ей не отвечаешь?» Та уперлась: «Не получала я никаких писем! И про Валю я ничего не знаю». Муж Доры, полулежавший в это время на кровати (он постоянно болел), быстро сунул под подушку лист бумаги, который держал в руках. Соседка заподозрила неладное, выхватила листок из-под подушки – а это было мое письмо к Доре из детдома и на нем мой обратный адрес. Это помятое письмо соседка и отправила маме… Если бы не эта женщина, неизвестно, нашлись бы мы с мамой или нет.

Когда воспитательница в детдоме принесла очередную пачку писем, я обратила внимание, что в самый низ стопки из писем-треугольничков она отложила два красивых ярко-голубых конверта. Раздала все треугольники и говорит: «А эти два письма отдам тому, кто станцует!» Я возьми, да и крикни: «Я станцую!» «Танцуй», - казала воспитательница, и у меня случилась истерика, потому что я знала, письма мне получать не от кого. Долго-долго она меня уговаривала и успокаивала, прежде, чем я поверила, что эти письма мне. Мама меня звала «доця», на Украине девочек так часто зовут. И только когда мы открыли письма, и я прочитала первую строчку «Здравствуй, доценька!», вот тогда только поверила, что это, действительно, письма от мамы. Никто, кроме мамы, меня так не называл. В одном конверте было письмо, в другом – конверт с обратным адресом и чистый лист бумаги для ответа. Это было в феврале 1947 года – то есть в течение года мы с мамой ничего друг о друге не знали.

Только в июне маме разрешили съездить из Новосибирской области в Запорожье за мной. В Москве у мамы «подрезали» рюкзак с документами, справкой о том, что ей разрешена поездка, и деньгами. От Москвы до Запорожья мама ехала на подножке вагона, потому что билет украли тоже. По приезду мама пришла к Доре. Надо сказать, что однажды, когда я еще с беспризорниками пришла к Доре за очередной партией наших с мамой вещей, она сказала, что ничего нет, все вещи увез следователь. Вещи они со следователем, конечно, поделили между собой, и свою часть Дора «проела». Осталось у нее в запасе только постельное белье – товар самый ценный, за который на рынке даже можно было выручить «живые» деньги. Мама забрала у Доры все свое, что смогла найти – даже из-под ее лежачего мужа нашу простыню выдернула. Все это она постирала, погладила и продала на базаре за деньги, чтобы мы могли купить билет на обратную дорогу. Она, правда, предложила мне: «Оставайся в детдоме. Я на следующий год накоплю денег, приеду, и мы поедем домой в нормальных условиях». Я, конечно, категорически: «Нет! Не останусь. Как получится, так и будем добираться». Этих денег хватило, чтобы купить два билета до Новосибирска. Осталось только 5 рублей – а в те времена булка хлеба стоила 180 рублей. Ехали 10 дней до Запорожья до Новосибирска с пересадкой в Москве – голодом, никакой еды на пять рублей купить было нельзя. Когда маме меня отдавали из детдома, то забрали всю одежду вплоть до белья – казенное, нельзя отдать. Сжалившись, дали списанное платьице. Я его, кстати, сама до этого и шила – на полевых работах падала в обморок, аллергия на солнце, поэтому шила на швейной машинке «Зингер» одежду для себя и других ребят. Первое лето – из старых гимнастерок и галифе, рубашки из солдатского белого исподнего. На второй год привезли несколько рулонов ситца – белого в зеленый цветочек, и сшила я такое платье. Сзади на нем уже был вырван клок, оттого и списали платье. Сжимая этот клок рукой, чтобы под ним не было видно голого тела, я проехала через всю страну – от Запорожья до станции Посевная Черепановского района. 4 августа 1947 года я стала сибирячкой.

 

Валечка***

Как я училась. Когда меня с улицы привели в детдом, то поначалу определили в группу к дошколятам, которые должны были осенью пойти в первый класс. Но я сказала, что уже училась в первом классе – даже два раза, в Германии и здесь, и не пойду третий раз в первый класс! Разрешили мне пойти во второй класс с месяцем испытательного срока, если не справлюсь – пойду к первоклашкам. У меня все получилось, и училась я в детдоме на украинском языке. Первый класс я окончила на немецком, во втором училась на украинском, в Посевной пошла в третий класс – где учили на русском. Грамотность, конечно, у меня была не высказать. Диктант напишем, и на странице бордового цвета от пера учительницы больше, чем моего синего. Бордового – потому что она себе чернила варила из свеклы.

Голодать продолжали. У местных коровы, куры – а у нас с мамой никакого подспорья. Комната, в которой мы жили, была крошечная – метра три с половиной на полтора. Стояла хозяйская кровать и над ней люлька с хозяйским сыном Толиком. А на сундуке, стоявшем торцами между кроватью и стеной, спали мы с мамой. Зимой мама работала в бухгалтерии, а летом поваром в плевой бригаде. Варила, кормила трактористов, прицепщиков, плугарей и меня подкармливала. Я помогала мыть посуду, потом выучилась одна на телеге ездить в Дорогино за молоком. Жили в шалашах, а для кухни и продуктов был вагончик.

В сентябре пошла в школу. Зябь еще пахали, поэтому мама осталась в поле, а я в квартире жила на сундуке одна. Тетя Тася, хозяйка, уходила на работу, она была техничкой в столовой, а я оставалась нянчиться с Толиком. Потом мы с мамой как-то долго путешествовали по квартирам – то нам давали отдельную маленькую комнатку, то вновь мы жили с прежними хозяевами, но у них, кроме Толика, уже и Серега родился. Наверное, нищета сближает людей. Вот удивительное дело, жили в одной комнате четыре семьи, и никто ни разу даже не буркнул, если голодный Сережка ночью начинал плакать. И ребятишки не ссорились между собой, не дрались.

 

Валечка***

58-ую статью я на своей шкуре испытала в полной мере. До войны я получала пенсию за отца «по потере кормильца». Теперь получать перестала, потому что 58-я статья «с поражением в правах» распространяется на всех членов семьи, и детей в том числе. Я никогда не ходила за ягодами и грибами – за два километра от деревни отошел, уже считается побег, и мамины пять лет ссылки в Сибирь будут тут же заменены на 25 лет магаданских лагерей. Я ходила в школьный хор, но выступать могла только в школе или в совхозном клубе. В Черепаново хор ездил уже без меня. В шестом классе, в юннатском кружке, я проводила опыт по выращиванию картофеля и получила премию — поездку на ВДНХ в Москву, но поехала другая девочка.

Когда я оканчивала седьмой класс, мы переехали жить в Черепаново. После «семилетки» весь наш класс решил поступать в радиотехнический техникум. Поезд ходил все так же – ночью, один состав сюда и сразу обратно. Мы с мамой пришли к двум часам ночи. Билетов купить было невозможно, ездили, прицепившись гроздьями на подножку вагона. Сели ждать поезда, чтобы мама подсадила меня на подножку. Подошли двое: «Куда едете?» Мама объяснила, что она никуда не едет, а дочь едет поступать в Новосибирский радиотехнический техникум. «А дочери Вашей тоже нельзя выезжать», - и нас с мамой арестовали. Мама просила отпустить, чтобы мы ушли домой, пока ходить еще не страшно. Но нас продержали в железнодорожной милиции, пока поезд не ушел. Убедились, что мы не уехали, и тогда уже отпустили. В третьем часу ночи мы побоялись идти домой, так и просидели до утра на ступеньках милиции.

В Черепановском педучилище был недобор, форсированными темпами набиралась еще одна группа. За три дня я сдала пять вступительных экзаменов, получила четыре «пятерки» и одну «четверку». Один преподаватель даже обнял меня: «Молодец, Валечка, из тебя будет хороший учитель». Шел 1952 год. А через три дня, 1 сентября, этот же преподаватель пришел в класс: «Встаньте, у кого родители - спецпереселенцы». Я встала. Он пригласил меня в кабинет и заговорил совсем по-другому: «Знаешь, мы набрали лишних, поэтому вынуждены тебя отчислить». Ну, тут уже я обнаглела, наверное, устала бояться: «Почему меня, а не Сергиевич?! Она 24 ошибки сделала в диктанте, а у меня «пятерка» за диктант! Почему меня?» Пришла я домой, наревелась… Вернулась с работы мама и продиктовала мне письмо на имя Ворошилова, тогда занимавшего пост Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. Через какое-то время пришел ответ на адрес райкома партии. Меня туда вызвали, но не сказали зачем. До обеда я простояла под дверями, никто ж не сказал, что надо заходить. Люди туда-сюда ходят, а я стою. Наконец один мужчина обратил внимание: «Девочка, ты почему тут стоишь? Тебе велели прийти в этот кабинет? Так заходи». В кабинете первым делом спросили: «Почему Вы написали сразу в Москву?» Я отвечаю: «Куда мама продиктовала, туда я и написала». Выписали мне бумажку: «Идите завтра в свое училище и учитесь». Педучилище окончила с отличием, а в институт опять не взяли – 58-я статья.

 

***

Поехала я в деревню, отработала четыре года. Мама за это время перебралась жить в Искитим. Она работала бухгалтером на перевалочной базе Сузунского райпотребсоюза. Все товары, продававшиеся в магазинах Сузуна, разгружались на базе в Черепаново, и потом на лошадях все везли в Сузун. Начальник базы Яковлев был уже в очень почтенном возрасте, и маму поставили заведующей этой базой. На территории базы была и комнатка, в которой она жила. Председателем рабкопа Сузуна был некто Новиков, его перевели в рабкоп в Искитим, и он перевел с собой маму – хозяйственное и партийное начальство раньше любило переходить с места на место со своими кадрами.

В 1960 году и я насовсем перебралась в Искитим. В школе мест не было, учителей было много. И мама меня устроила бухгалтером-ревизором – я все это давно научилась делать, когда помогала ей. Проработала я два года, успела выйти замуж и родить сына, а в 1962 году пришла на работу в школу №5 города Искитима. Тогда это было еще деревянное здание на месте нынешнего ЦУМа. И с тех пор работала в школах Искитима.

Через год открыли новое здание школы №5. Мне предложили работать в школе №3 – она тогда располагалась разрозненно: в трех деревянных маленьких зданиях и в здании бывшего купеческого дома на Советской улице. Так вот в этом доме, где до революции располагалась одна из лавок купцов Еремеевых, и занимался мой класс. Класс был большой – 42 ученика, мне приходилось таскать домой и потом обратно 42 тетради по математике и 42 по письму, да еще все учебники, потому что лишних комплектов в школе, как сейчас, не было. А еще ребенок маленький на руках, его надо сначала к нянечке занести, и еда ему наготовлена на целый день. Потом уже дали нам путевку в детский сад в Подгорном. Так я проработала четыре года.

 

***

Работала учителем начальных классов в школе №2, №5, с 1977 года – в школе №11. Два года проработала в гороно, но там очень не понравилось. Мне надо, чтобы напротив меня были глазки, а не бумажки. И я опять в 11-ую школу попросилась. Когда Катя, старшая внучка, пошла в первый класс, я перешла к ней – в школу №5. В 2006 году позвали преподавать в Колледж экономики и права. Институт все-таки окончила, поступив в 1970 году. Хотела по специальности «учитель начальных классов», но вышло так, что получила профессию учителя русского языка и литературы. По результатам аттестации - «старший учитель». Учитель высшей категории. «Отличник народного просвещения РСФСР». Ветеран труда Федерального значения.

Все, кто был в 1943 году в Германии, автоматически получили немецкое гражданство. Многие, воспользовавшись этим, уехали в Германию жить. Когда мою маму спрашивали: «Что же вы, Роза Федоровна, не уезжаете?» - она приходила в такую ярость, так начинала кричать! Я ее пыталась успокоить: «Что ты кричишь, как будто тебя выгоняют?» И меня однажды спросили: «А ты что не едешь в фатерлянд?» - «Мой фатерлянд здесь, - я ответила. – У меня здесь сын родился, внуки, правнуки. Здесь моя родина. Власть может быть разная, а страна одна – родная».

 

Рассказ Валентины Петровны Юргановой записала Евгения Свитова

май 2017 г.

 

Валечка Валечка
Валечка

 Валечка

Валентина Петровна - 9 мая 2017 года, акция "Свеча памяти" у мемориала воинам-искитимцам




Просмотров: 1808 | Версия для печати  
   Поделись новостью с друзьями   
Нажав иконку можно разместить интересную ссылку на своей странице в социальной сети

Другие новости по теме:
  • 11 апреля - Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
  • "Медаль материнства" имеет Валентина Гнитецкая из Евсино
  • 11 апреля - Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
  • «Дорогие сердцу слова- любимая мама».
  • Александра Васильевна Прокопенко: «Даже в тяжелые, трудные дни мы умели рад ...


  • № 1
    написал:  Юлия
    10 мая 2017 10:19

    Спасибо за статью! Читала на одном дыхании...
    0


    Есть мнение, пиши здесь:

       Ваше Имя
       Ваш E-Mail
    Пожалуйста введите код с картинки (антиспам):
    Включите эту картинку для отображения кода безопасности
    обновить, если не виден код
    Введите код здесь: