Поиск 
 

Новость добавлена: 30-04-2017, 18:25 | Категория новости: Общество

Венера на войне

Венера на войнеВ девичестве рост Лидии Леонидовны ГОДУНОВОЙ был 152 см. «В военкомате майор на меня глянул и спрашивает: «Сколько же в тебе росту?» - а я ему: «Метр пятьдесят два – рост Венеры!» - смеется Лидия Леонидовна. – Покачал он головой, но, видно, у него тоже план был на новобранцев, и он со вздохом говорит: «Ну, что, послужишь, чижик». Вот такое напутствие я получила перед отправкой на фронт».


-Родилась я в Днепропетровске, на Украине, в 1925 году. Отец – Леонид Петрович Гиря - украинец, родился в 1989 году, окончил Днепропетровский горный институт по специальности «инженер-металлург». Последние годы своей жизни работал преподавателем в нашем техникуме. А всю жизнь ездил по новостройкам – строил металлургический завод в Днепропетровске, работал в Днепродзержинске на металлургическом заводе в мартеновском цехе. Знал три иностранных языка, работал с академиком Бардиным (Иван Павлович Бардин (1883—1960) — советский металлург. Вице-президент АН СССР. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии и двух Сталинских премий первой степени) – делал для него переводы. Очень образованный был человек.

Прапрадед мой по отцовской линии был запорожским казаком, участвовал в войне с турками и привез из Турции жену – пленную турчанку. От прапрадеда нам передалась фамилия, произошедшая от прозвища – Гиря, наверное, могучий был казак. А от прапрабабушки всем поколениям передалась удлиненная форма носа.

Прадед служил в царской армии, участвовал в Первой мировой войне, потерял в сражениях ногу. А пока он был на фронте, его сына (моего деда Петра Лаврентьевича Гирю) определили в училище, где он выучился на фельдшера. И бабушка моя, Ефросинья Ивановна Соколенко, тоже дочка солдата, в училище для детей солдат она выучилась на сельскую учительницу. Вот и поженились сельская учительница и земский фельдшер. Жили они в станице Вишневецкая, дедушка там пчел разводил. Когда бабушка моя умерла, дед женился на молодой. Недолго пожили, вскоре и он умер. Бабушка, пока жива была, всегда собирала дедушку в дорогу к больному. Следила, чтобы дед саквояж взял с инструментами и обязательно теплый плащ, потому что на Украине очень переменчивая погода. А поездка к больному обычно занимала долгое время – фельдшер ехал в повозке, запряженной волами, по сельской разбитой дороге и часто за полночь возвращался обратно. Молодая жена в отношении сборов в дорогу неопытная была. Приехали от больного, дед заторопился, саквояж схватил, а плащ не взял. Днем тепло было, а на обратном пути дождь пошел и мороз стукнул. Дед, конечно, простыл, заболел крупозным воспалением легких и вскоре умер, лечить-то его было некому – он единственный доктор на сотни верст вокруг.

Папа мой в это время уже учился в институте. Началась революция, папа голодал, но учебу не бросал. А чтобы были средства на существование, давал уроки. Папа еще студентом был, когда они с мамой поженились. Мама моя, Полина Яковлевна Кондратьева, медсестра. Родился мальчик, но пожил только восемь лет. Родилась я, потом сестра Людмила. Жить мы переехали в Уфу – отца пригласили на строительство завода авиационных моторов, поставили начальником литейного цеха. Еще с голодных студенческих лет папа болел туберкулезом, и мама его постоянно лечила. Возглавлять цех вскоре ему стало тяжело, и папе предложили должность заместителя директора по учебной части. Тогда только организовался институт по повышению квалификации руководящих работников. После революции на должности директоров заводов ставили членов партии, особого образования у этих людей не было, а заводами руководить-то надо. Вот и направляли таких директоров в институт повышения квалификации. В этом институте батя мой занимался организацией занятий.

 

***

Квартир свободных в Уфе не было, нас подселили в комнату к товарищу по фамилии Парфенов. И одновременно с Украины приехал некто Пархоменко с женой и ребенком, тоже снял комнатку. А тогда порядок был такой – жилищным фондом распоряжался ЖАКТ (жилищно-арендное кооперативное товарищество). Жители дома вместе со старшим по дому (это был наш хозяин Парфенов) решали, кто из претендентов достоин стать членом их товарищества. И вот на очередном собрании поднимают вопрос: поступили заявления от Гири Леонида Петровича, от товарища Жижина и от товарища Пархоменко принять их в члены ЖАКТа. Парфенов рассказывает, что товарищ Гиря участвует во всех делах и в ремонте дома. А товарищ Пархоменко не работает и вообще лишен права голоса. Конечно, жители проголосовали за моего отца. А через неделю приезжает «черный воронок» и пять человек из дома увозит: Парфенова, Жижина, инженера Слабова и батю моего. Пархоменко на них написал заявление, что они ведут противоправительственные разговоры. Когда их увезли, сам быстренько оформился в квартиру, потом квартиру целиком продал и уехал. А мужики остались сидеть в тюрьме.

Мне было в это время 12 лет, сестренке 8 месяцев, маму на работу нигде не принимали. Мама брала чужое белье в стирку, а я штопала чужие носки, ставила заплатки, пришивала пуговицы. Потом мама устроилась на работу в артель «Швейгалантерея» - очень модны в те времена были вышитые крестиком сорочки и платья. Но мама моя вышивать не умела. Она только нашивала канву, а вышивала я. То есть полноценную трудовую деятельность я начала с 12-летнего возраста. Заработать надо было 350 рублей – чтобы и самим хватило, и отцу передачу отнести. В школе я никому не говорила, что моего отца посадили. Но моя классная руководительница как-то подловила меня на лестнице, прижала к перилам: «Где твой отец?!» Я чуть не плачу: «В командировке». А она слюнями брызжет: «Врешь! Твой отец враг народа!» Я, надо сказать, и работать успевала, и училась хорошо – с похвальными грамотами. По итогам учебного года мне дали Похвальный лист, так эта учительница мне не в руки его подала, а швырнула со всей злости. Сколько слез я уже в те годы пролила!

 

***

Через некоторое время маме удалось устроиться медсестрой в роддом, но из артели она увольняться не стала, и я продолжала вышивать сорочки. На лето нас стали отправлять в колхоз на сельхозработы. Перед 9 классом мы работали летом, а вот перед 10-м классом вывезли нас уже в августе. Шел 1942-й год, среди нас уже было много эвакуированных ребятишек, они тоже с нами работали. Под Уфой есть такая станция Иглино, привезли нас туда и дальше на машине еще за 40 км от станции. А раз лето, то мы кто в кофточках, кто в легких курточках. Август мы отработали, вроде в школу надо – но нас не увозят. Убирали горох и брюкву, уже начали картошку копать. В середине сентября задождило, а мы в легкой одежде. Продержали нас до конца сентября, уже «белые мухи» полетели, машины все из колхоза уехали, и мы пешком шли до станции эти сорок километров. Дождь прошел, под ногами грязь, мы раздетые, обувь вся разбитая… Утром рано нас отправили, и мы только поздно вечером пришли в Иглино. И в нетопленном вокзале так и попадали на бетонный пол. Ночью поезд пришел, нас мокрых, продрогших на него посадили.

Заболела я плевритом и в школу долго не ходила. А когда выздоровела, то оказалось, что в школу идти не в чем. А раз в школу не хожу, то лишили хлебной карточки. Мне уже шел семнадцатый год, и стала я полноценно работать в «Швейгалантерее».

Вышивкой уже не занимались, а привозили с фронта тюки с порванной одеждой, снятой с раненых. Женщины где-то эту одежду отстирывали, а потом нам передавали ее в «Швейгалантерею», и мы должны были ее штопать. В эту отреставрированную одежду потом одевали военнопленных. И я тоже ремонтировала эту одежду и получала за это продуктовую карточку.

В 1942 году отца освободили и направили работать на Южный Урал на сталелитейный завод, там лили броню. А отец вышел из тюрьмы практически слепой – у него от истощения образовалась «куриная слепота». Приказ ему был в день выхода из тюрьмы уезжать на работу, но мама тайно придержала отца, подкормила его. Как только он стал хоть немного видеть дорогу, сразу и уехал на завод в город Белорецк.

 

***

Конец 1942-начало 1943 года я проработала на починке одежды. 13 февраля мне исполнилось 18 лет, и в апреле я получаю повестку в военкомат. Нет, я не испугалась. Я обрадовалась! Мы же все стремились на фронт, только и сидели вокруг радио, слушали сводки.

В военкомате майор смотрит на меня – а я ростом 152 см, размер ноги 34 – но ему, видно, план дали по набору новобранцев, и он со вздохом говорит: «Ну, что, послужишь, чижик».

Вернулась домой, надо ждать боевую повестку. Мама с работы пришла, и я ей только сейчас насмелилась ей сказать, что меня призвали. Посмотрела она на меня: «Ну, что ж, такова судьба. Послужишь». Многие девчонки, получившие повестки, стали искать лазейки, приносить справки о заболеваниях. Мы никаких лазеек не искали. Мама только проплакала всю ночь, а утром нашла наволочку вместо рюкзака и сложила в нее мои кофточки. Собралась я в военкомат, а идти-то не в чем, из обуви только сандалии. С нашей соседкой, учительницей, у меня был один размер ноги. Она себе на заказ шила туфли в мастерской, где заказывали обувь для детей. Так просто обувь купить было невозможно, а в мастерской давали лимит на 20-30 заказов в день, и соседка-учительница занимала очередь с вечера, чтобы попасть в число счастливчиков. И были у нее черные туфельки, сшитые вот таким образом. Сшиты туфли были давно, учительница уже успела их износить так, что пальцы вылезли, и поэтому она их на помойку выбросила. А я увидела, подобрала, белыми нитками зашила, черной тушью замазала, и в таких туфлях пошла на фронт.

 

***

Нас, призванных на фронт девочек, привезли в Сталинград. Его только-только освободили, был май 1943 года. Привезли нас на пароходе по Волге и высадили ночью на берег. Темно! – ни одного огонька. Мы ощупью, по деревянным сходням, сошли на берег. Это был тот самый район Речного вокзала, который часто показывают в документальных фильмах про освобождение Сталинграда: Дворец Пионеров, фонтан и полуразрушенные статуи танцующих детей. Вот сюда мы как раз и попали. Фонтаны города были полны трупов лошадей и людей, над городом стоял такой смрад! С Волги только чуть свежестью веяло. Сели мы на берегу, прислонились друг к другу и прикемарили. Стало светать, и нас со всех сторон обступили обуглившиеся обгорелые останки зданий без окон и без крыш. А рядом в сквере насквозь пробитая осколками бронзовая статуя летчику Леваневскому была уже кем-то поднята, и вместо подпорок к ней установлены обломки бревен. Огляделись вокруг и оказалось, что спали мы на куче гильз – а еще удивлялись ночью, почему так жестко. Кто-то, видно, отстреливался на берегу Волги, вот гильзы горой и остались. И повели нас через Сталинград – мимо разрушенных зданий, мимо дома Павлова (Во время битвы за Сталинград каждый жилой дом становился оборонительной крепостью, из которого вели боевые действия. На площади 9 Января все постройки были разрушены. Осталось только одно уцелевшее здание. 27.09.1942 г. группа разведки, состоящая из 4 человек, во главе с Я. Ф. Павловым, выбив из жилого четырехэтажного дома немцев, стали держать в нем оборону. Проникнув в здание, группа обнаружила там мирных жителей, которые всеми силами пытались удерживать дом около двух суток. Продолжалась оборона немногочисленным отрядом три дня, после подоспело подкрепление. Это был пулеметный взвод под командованием И. Ф. Афанасьева, автоматчики и бронебойщики. Общее количество прибывших на подмогу составляло 24 человека. Совместными усилиями солдаты укрепили оборону всего здания. Саперы заминировали все подходы к постройке. А также была прорыта траншея, через которую велись переговоры с командованием, и доставлялось продовольствие с боеприпасами. Дом Павлова в Сталинграде продержал оборону почти 2 месяца). На том доме надпись была большими буквами - «Дом Павлова». Шли мы через весь Сталинград.  Если на тротуаре лежит противогаз, патронташ и каска – это значит, что убитого или раненого унесли, а вещи сняли, чтоб лишнюю тяжесть не таскать. Ни в лазарете, ни на том свете каска не нужна.

Привели нас пешим ходом под Сталинград, в Бекетовку. Там стоит баня, в которой Паулюса мыли, и нас в ту же баню сводили (Генерала-фельдмаршала фон Паулюса, командующего южной группировки войск, взяли в плен в его штабе – в подвале Сталинградского ЦУМа. После капитуляции, когда привезли на допрос, мылся он в бане №9 в поселке Бекетовка – южном районе Сталинграда. Здание легендарной бани сохранилось и действует до наших дней.)

Сталинград стоит на возвышенном берегу Волги, а противоположный берег низменный. Повели нас по берегу, изрытому землянками, окопами. Привели на ровное место, только что разминированное саперами, и велели тут строить себе землянку. Кругом все полынью поросшее. Привезли нам кайлы, лопаты, и стали мы землянку себе копать. Спали на земле, эту же полынь рвали и вместо подстилки использовали. Хорошо, что рядом бил родник, а местные жители сделали запруду, образовалось озерцо. В этом озере мы мылись, бельишко свое стирали в ящике от патронов и тут же на кустах сушили. Парикмахера нам привезли. У меня коса длинная была, но я ее отрезала, и другие девчонки тоже – возни много. А одна девушка оставила свои косы и до самого конца войны их сохранила. Повара нам дали – она на костре в котле варила пшенную кашу из брикетов, кулеш это называлось.

Стали нас обмундировывать. Девчонки-то все выше меня ростом были, и комплекцией гораздо крупнее. А на меня что ни надень, все велико. Шинель надела – рукава болтаются, длина по щиколотки, а хлястик сзади ниже попы, хотя на талии должен быть. Девчонкам сапоги выдали, а мне кое-как ботинки нашли. Одела все это – чучело огородное! Что с этим делать? Как в этом двигаться? Гимнастерку подрезала, рукава и юбку подшила – мама с собой собрала нитки и иголку. А старшина строжится: «Шинели не обрезать!» Ну, летом еще ладно – на одну половину шинели спать ляжешь, второй накроешься, даже хорошо, что большая. А осенью – идешь, полы намокают, шинель тяжеленная становится. И еще беда – пояс выдали мне белый. Ну, куда деваться – хожу в гимнастерке с белым поясом. А тут приходит телефонограмма: «Приехали артисты». И пошли мы в соседнее село на концерт. Идем, а кругом на полях стоят брошенные повозки, лошадей нет – убило и трупы убраны, но сбруя снятая валяется. Я от сбруи кусок ремня и отрезала – так до конца войны этим куском сбруи гимнастерку подпоясывала, так и домой в нем пришла.

 

***

Служили мы в противовоздушной обороне, и часть у нас была полностью женская. В 1943 году вышел Указ о замене в мужчин в войсках противовоздушной обороны на женщин. Шло наступление, и мужчины нужны были на передовой. Наша девичья часть обслуживала аэростаты. Это самое капризное оружие из всех видов оружия противовоздушной обороны. Накачивать аэростат надо водородом, очень взрывоопасно, особенно, если учесть, что водород добывали тут же в полевых условиях. Аэростат надо все время беречь от порывов ветра, чтобы не занесло на какие-нибудь ветки и углы. Чуть ветер – его надо сразу штормовым поясом затягивать, балластными мешками обвешивать, чтобы не сдвинуло, не порвало. В общем это не то, что зенитная пушка – зачехлили ее, и она стоит.

Часть объема аэростата заполнена водородом, часть воздухом, и запас воздуха надо непрерывно пополнять, чтобы поддерживать определенное давление. И вот стоишь на посту и каждые полчаса крутишь вентилятор. За спиной винтовка тяжелая, а ты ручку крутишь и крутишь.

Газ добывался на полевом заводе, надо с газгольдером ходить, приносить этот газ.

Пошли дожди, а мы все землянку нашу строим. Разбираем разбитые блиндажи и землянки вокруг, бревна на себе таскаем и крышу кроем. Полыни сверху наложили. А лист железа только пробитый нашли, не было там вокруг ни единого целого куска железа, и из этого дырявого листа устроили скат крыши. Как дождь пошел! – и на нас сквозь эти бревешки, полынь и дырявое железо вся вода… Мы котелки привесили, в котелки ловим дождь и сидим.

Вскоре команда – собирать рюкзаки и в Бекетовку на вокзал. Команда почему-то ночью поступила, собирались в темноте и впопыхах, и на кустах вокруг девчачье белье недосушенное пооставалось. Так наш старшина, мужик хозяйственный, собрал его и привез потом: «Чье? Разбирайте!»

 

***

Везут нас поездом по разбитой земле. В Смоленске остановили, здесь же на платформе столы – покормили горячим. А то до этого все сухой паек – хлеб да селедка. И везут нас дальше, и везут, и везут… Выдали зимнее обмундирование – валенки, ватные брюки, полушубки. Привезли на Север, в Архангельск – а там оттепель. И мы в валенках по лужам. Вагоны мы разгружали сами – аэростаты упакованы в конверты по 300 кг весом, сбоку ручки нашиты. Схватимся за эти ручки и тащим. Погрузили всю «материальную часть» на баржу – не в трюм, а на палубу. И мы тоже на этой палубе, мокрые. А к вечеру мороз. Мы падали от усталости, но ходили люди и не давали нам заснуть, потому что иначе мы могли просто замерзнуть во сне. И по Северной Двине доплыли мы до порта почти у самого моря. Прибыли на охрану морских портов, куда приходили корабли с грузами от союзников – из Америки и Англии - по Северному морскому пути. Это были северные конвои.

 

1 октября 1941 года в Москве было подписано трехстороннее соглашение о поставках в СССР вооружения, военного снаряжения и продовольствия. Поставки Великобританией и США осуществлялись на основе американского закона о ленд-лизе, этот закон предоставлял право Президенту США в случае необходимости передавать взаймы или в аренду предметы обороны любой стране, жизненно важной для безопасности США.

Военная помощь союзников поступала к нам по Тихоокеанском маршруту, через Владивосток; через порты Персидского залива. И третий - по морю, непосредственно из Великобритании, огибая северную оконечность Норвегии, в Мурманск и Архангельск. Последний путь был самым коротким – две тысячи миль, и самым трудным. Он пролегал в Арктике – регионе с одним из самых неблагоприятных в мире погодных условий. К тому же на всем протяжении пути конвои подвергались непрерывным атакам со стороны немецких подводных лодок и авиации.

 

В порту поселили нас в школе, окна кое-как фанерками забиты, ветер гуляет. Растопили мы печи, в помещении плюсовая температура стала. Вот тогда и пригодились все те кофточки, что мама в наволочку положила при прощании – я всю солдатскую мокрую одежду сняла, и эти кофточки на себя надела.

Распределили нас по расчетам – по 12 человек – и направили по точкам. Обороняли мы порт Долгая Щель в устье реки Маймакса. Наш расчет поселили в комнатке в домике с двумя старичками. Корабли стояли в порту на разгрузке, и маневренности у них, конечно, никакой. Наша задача – аэростатами прикрывать их с неба от налетов фашистских самолетов. Зенитчики тут же с нами были. Налеты были только ночью, поэтому ночью мы несли боевые дежурства. А днем работали на разгрузке – сидели в трюме, нам спускали сетки, мы укладывали в них ящики и мешки с сахаром, мукой, американской тушенкой, кофе, крупами. Только начинает смеркаться – опять бегом на точку, к аэростату. Ночью работали портовые рабочие на выгрузке, а днем - мы. Спали когда? А вот за ремень аэростата держишься и иногда чуть придремаешь. А начальником порта был Иван Папанин.

 

Иван Дмитриевич Папанин - один из главных исследователей Арктики. Дважды Герой Советского Союза, награжден девятью орденами Ленина. Известность получил в 1937 году, когда возглавил экспедицию на Северный полюс. На протяжении 274 дней четверо бесстрашных работников станции «СП-1» дрейфовали на льдине и вели наблюдение за магнитным полем Земли, а также процессами, которые происходили в атмосфере Северного ледовитого океана. Должность начальника Главсевморпуть и уполномоченного Государственного комитета обороны по перевозкам на Севере Папанин занимал на протяжении всей Второй мировой войны. В годы войны он успешно организовал прием и переправку на фронт военных грузов, которые приходили в СССР морем из США и Великобритании, за что в 1943 году получил звание контр-адмирала.  

 

Папанин каждый день приходил, следил за разгрузкой и все просил: «Девоньки, миленькие девоньки, вы уж осторожнее там с мешками! Ведь за все это чистым золотом плачено. Думаете, нам Америка все эти товары просто так дала? Нет. За каждый час разгрузки оплата 1000 рублей золотом». (Американские источники оценивают помощь, оказанную нам во Второй Мировой войне в 9,8 млрд. долларов)

А разгрузка так шла: сначала из трюма выгружали ось с колесами для железнодорожного вагона и сразу ставили на рельсы, потом сверху раму, на раму портовые рабочие настилали доски (леса было достаточно, вдоль Северной Двины сплошь стояли лесозаводы), на готовую платформу выгружали ящики из трюмов и состав тут же отправляли. А еще из трюмов кораблей выгружали ящики с автомобилями Шевроле (зеленые, крытые брезентом, их часто показывают в военной хронике), рабочие тут же собирали эти машины, нагружали мешками с тушенкой и мукой, и машины сразу уезжали по маршрутам.

Зимой мы точно знали, когда караван ждать. Если ледокол прошел – значит следом караван будет. Корабль приходит, вся команда списывается на берег, отдыхают. У подъемных лебедок корабля становятся наши девчонки, и в трюме наши девчонки. Зимой на лебедке продрогнешь вся насквозь. Так вот интересно – на американских кораблях команда состоит из негров, и кок обязательно девчонкам горячего кофе принесет. А англичане – нет. И еще когда газгольдер несешь с газом, англичанин, если мимо идет, обязательно норовит сигаретой ткнуть.  А ведь он знает, что это взрывоопасно, Англию ведь фашисты тоже бомбили, и аэростаты в Лондоне были. И здесь девчонки их корабли защищают, а у них такое отношение. Пока каравана нет, тоже без дела не сидели – грузили баржи лесом, лес шел в Мурманск для обустройства окопов, землянок, для постройки оборонительных сооружений.

 

***

Когда Мурманск освободили, нужда в нас отпала, и нас переправили на 2-й Прибалтийский фронт, в Ригу (Латвия). Приехали мы, когда в Риге только что окончились бои. Немцы, отходя, взорвали мост через Даугаву. К этому времени образовался так называемый Курляндский котел. С моря фашистам кораблями отрезали путь, и с суши советские войска стояли. Немецкая группировка оказалась полностью изолированной и не могла больше принимать участие в боевых действиях. Но оставалось еще много боеспособных частей немецких войск. Наши саперы навели временный мост, чтобы по нему подвозить вооружение. Мы стояли на обороне моста, и наша задача была – не дать фашистам разбомбить его.

Командирами у нас были летчики в отставке, которые были ранены и воевать на самолетах уже не могли. И у нас на погонах тоже были птички, потому что мы относились к корпусу истребительной авиации – мы же работали в контакте с авиацией и мешали фашистским самолетам бомбить территорию. Правда, называли нас шутливо - «пузыри».

Признаться, накануне Нового 1945 года мы с девчонками гадали. С блюдечком и столом. Главный вопрос, конечно: «Когда война кончится?» Блюдечко показало, что в мае. Я не верила ни во что это. И говорю: «Скажи, блюдечко, как мою маму зовут?» Никто из девчонок не мог специально двигать блюдце по буквам, никто не знал имени, но буквы сложились правильно: «Полина Яковлевна».

В середине апреля 45-года слышим, забухали дальнобойные орудия, начали бомбить этот Курляндский котел. А 2 мая, как Берлин пал, фашисты в Курляндском котле начали сдаваться. Как пошли по улицам пленные – полчища! Идут и в котелки ложками стучат: «Гитлер капут, Гитлер капут!» Голодные, тощие – они же там в окружении всех собак и кошек поели. Целый день шли колонны. И метров на сто отрезок колонны тянется, а только один советский солдат с автоматом ее охраняет, да и то больше для порядка. Целый день этот «концерт» с котелками продолжался. Следом двинулись танки и прочая техника. И как только объявили по радио, что Берлин пал, мы сразу поняли, что конец войне и побежали с девчонками на улицу салютовать. У девчонок – винтовки, а у меня карабин был – старшина выдал, потому что винтовка для меня неподъемная была. Прибежали мы к аэростату, и как-то так друг за дружкой дали выстрелы, что получилось похоже на автоматную очередь. Тут же патруль бежит: «Кто стрелял?!» И луна тут взошла, а второй солдат в патруле хохочет: «Так это они стреляли. Глянь, вон гильзы». Луна ярко светит, и все наши гильзы вокруг нас лежат. Но не стал к нам патруль придираться, война на исходе была.

9 мая я стояла в карауле – охраняла склад при штабе. С 8 на 9 мая, только меня разводящая привела, в два часа ночи слышу из громкоговорителя голос Левитана: «Подписан акт о капитуляции». Ой, что тут стало твориться! Город весь расцветился как новогодняя елка. Все начали стрелять в воздух: трассирующие – зеленые, разрывные – красные, из пистолетов – желтые разрывы в воздухе. И из автоматов палили, и из зениток. А я то на карауле – мне нельзя стрелять. А так охота! Ну, просто стою и думаю: «Все. Все…»

Дали нам всем, в честь праздника, по 100 грамм спирта. Раньше никогда женщинам не давали. В Сталинграде, поначалу выдавали махорку, но я ее на маленькие яблочки меняла у старичка одного. А потом нам махорку на сахар заменили.

Домой сразу не отпустили. Май мы еще с аэростатом простояли, июнь… Говорили, что сохранились еще по Латвии тайные аэродромы, оттуда могут взлетать фашистские самолеты. В конце июля только сдали мы на склады свою материальную часть, и дали нам по 10 кг муки и по отрезу ткани – бледно-розовый прозрачный капрон – сказали: «Это вам, девчонки, на свадебные платья». Мама потом постирала этот отрез, вся краска сползла, и 3 метра ткани превратились в 2,5. А сапоги у меня были 37 размера и все в дырках. Я перед отправкой домой пошла к сапожнику, чтобы хоть дыры залатал. Посмотрел он на меня: «Это ты в таких домой поедешь?..» И сшил мне сапожки из брезента – так что домой я с форсом вернулась. Но старые сапоги все равно привезла, в них потом еще мама ходила.

 

***

10-й то класс я перед отправкой на фронт не окончила. Так что в августе 45-го сразу отправилась в свою школу № 10 в Уфе. Здание школы было отдано под госпиталь, а рядом стояло кирпичное здание башкирской школы, и теперь в нем занимались ученики двух школ. Документов моих найти не могли, пропали они с переездами. Кое-как заведующая записала меня в 10 класс. На занятия я ходила в гимнастерке – не было больше одежды. А у моей одноклассницы платья и кофточки были все с оборками, ее отец-фотограф на базаре работал, все выменивал. Так однажды эта девушка так презрительно мне высказала, мол, кто на фронте был, тот не мог остаться девушкой. Сильно я обиделась и от обиды порвала все документы о своих наградах. Так что нет у меня документов, и медалей в наличии нет. (Имеются записи о том, что Лидия Леонидовна Годунова награждена медалями «За оборону Заполярья», «За победу над Германией», Орденом Отечественной войны 2 степени).

10-й класс окончила с двумя «четверками» - по истории и русскому письменному, а остальные были все «пятерки». Поступила в Московский энергетический институт, но проучилась лишь год. Директором института назначили жену крупного партийного деятеля Георгия Маленкова Валерию Голубцову (именно директором, слово «ректор» тогда считалось старорежимным) и придумала она нововведение – засекреченный график контрольных работ. Контрольные по всему пройденному курсу назначались внезапно и неожиданно для всех. А это ведь высшая математика! Ну, и вылетели в первую очередь все студенты-участники войны, которым в прошедшие годы и математикой заниматься было некогда, и нервная система у тех, кто с фронта пришел, была очень ослаблена.

Я перешла на заочное обучение в Московский институт связи и начала работать на Новосибирской радиостанции РВ-76 сменным инженером. А диплом о высшем образовании получила уже в Новосибирском институте связи на факультете радиосвязи и радиовещания. Но не сложились отношения с начальником радиостанции Алексеем Николаевичем. Он не имел высшего образования, боялся, что я его заменю, и поэтому делал все, чтобы выжить меня – собрания проводил, доказывал, что я якобы плохо слежу за оборудованием. Коллектив встал на мою сторону, но у меня уже бессонница началась, нервный срыв, и медкомиссия меня не допустила к работе с оборудованием с высоким напряжением.

Переехала в Искитим, устроилась на машиностроительный завод конструктором в АКБМ. Здесь тоже имела дело с автоматикой, как на радиостанции, была конструктором первой категории. С возрастом перешла в отдел информации и проработала до пенсии инженером.

Личная жизнь тоже принесла одно испытание за другим. Но как бы ни было тяжело, я всегда старалась не обижать людей. И они за это с добром ко мне относятся, помогают.

Машзавода нашего давно нет, но с Днем Победы от Совета ветеранов меня поздравляют, спасибо им. Хотя никакая я не героиня. Ни у кого из тех девчонок, что были со мной на войне, нет боевых наград. Мы просто выполняли свою работу.

 

Евгения Свитова

фото автора и из архива Л.Л. Годуновой

 

Венера на войне

Фото на память. Слева - Ася Аниськина, в центре Лидия Годунова

Венера на войне

В Риге - постовой с карабином одной высоты

Венера на войне

Лидия Леонидовна Годунова - фото военных лет

Венера на войне

1948 год. Москва, студенческие годы

Венера на войне

Командир - товарищ Андриянов

Венера на войне

С кошкой Дуней и парадной фотографией. Апрель 2017 года




   Поделись новостью с друзьями   
Нажав иконку можно разместить интересную ссылку на своей странице в социальной сети Просмотров: 1789   
Версия для печати
  

Другие новости по теме:
  • Искитим поздравляет ветеранов Великой Отечественной
  • 11 апреля - Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
  • 11 апреля - Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
  • Александра Васильевна Прокопенко: «Даже в тяжелые, трудные дни мы умели рад ...
  • "Медаль материнства" имеет Валентина Гнитецкая из Евсино


  • № 2
    написал:  горожанка
    4 мая 2017 20:36

    Какая потрясающая женщина - ее история просто пробирает до мурашек. Столько тяжелых испытаний преподнесла судьба, какими злыми и несправедливыми бывают люди, а она просто несгибаемая, хочется восхищаться таким человеком. Героиня!
    0


    № 1
    написал:  Кто-то
    30 апреля 2017 18:39

    Знаю Лидию Леонидовну. Замечательная женщина!!! Дай бог ей здоровья.
    0


    Есть мнение, пиши здесь:

       Ваше Имя
       Ваш E-Mail
    Пожалуйста введите код с картинки (антиспам):
    Включите эту картинку для отображения кода безопасности
    обновить, если не виден код
    Введите код здесь: