Поиск 
 

Новость добавлена: 29-10-2015, 08:47 | Категория новости: Общество

Репрессированное детство

30 октября в России отмечают День репрессированных. Хотя, нет, слово «отмечают» в данном случае не подходит. Вспоминают, поминают… Большинство живущих сегодня «репрессированных» – это повзрослевшие дети «врагов народа». Те, кого вместе с неугодными родителями везли с Поволжья, Кавказа, из Прибалтики через всю Россию в набитых битком вагонах-теплушках. Те, кто голодал в нетопленных деревенских избах, пока отцы воевали, а матери отбывали срок за тайком принесенную домой горсть зерна. Позднее пришли реабилитация и льготы от государства, но вернуть им детство уже не сможет никто и ничто.

 

Дочь ссыльного красноармейца

 

Галина Егоровна Костикова живет в селе Алексеевском Преображенского сельсовета Искитимского района. И деды ее, и отец, и она сама – все узнали, что такое ссылка.

Дед, Максим Андреевич Кульков, участник первой мировой войны, воевал на Черном море. Был, по словам Галины Егоровны, волостным председателем. Уже после революции привезли в деревню и посадили в сарай человек двадцать – «врагов народа», и Максима Андреевича поставили с ружьем их охранять. Деревенские мужики пришли с топорами и вилами: «Выпусти их, они враги народа, мы их убьем!» Он отвечает: «Не дам! Есть закон, по закону пусть с ними и поступают». Его и застрелили. А отдал бы, расстреляли бы как предателя. Исход один. А дед Яков Гололобов сгинул неизвестно куда – забрали и увезли в тюрьму №1 в Новосибирск, там полторы тысячи человек в одну ночь исчезли. Ничего не сообщили, то ли расстреляли, то ли увезли куда. Отец - Егор Яковлевич Гололобов - тоже репрессий не избежал.

-Отец-то мой вместе с Блюхером на Дальнем Востоке воевал, связистом при нем был, а в 1935 году его сослали как «врага народа» в Нарым, да еще под чужой фамилией! - негодует Галина Егоровна, - должно были кого-то другого сослать, но его большое начальство спрятало, а вместо него отца моего отправили срок отбывать. Васе – моему старшему брату – пять лет было, и в 1937 году я в Нарыме родилась. Всего у мамы за жизнь пятнадцать детей рождалось, и только я одна в больнице, остальных она сама дома принимала. Жили мы в ссылке на 200 километров севернее Колпашево. В 1943 году папа добровольцем на фронт просился, но его забрали в тюрьму, он два года отсидел. Потом выпустили, документы дали как положено. Но когда он позже пошел на пенсию, то получилось по документам, что у него всего 18 лет стажа, как будто в 42 года только работать начал! А тогда из тюрьмы-то вышел и нам в Томскую область, в Нарым, написал: «Только что освободился, забирать мне вас не на что, самого вошь заедает, добирайтесь ко мне, как сможете…» И мы пошли к нему пешком. Мама, Васе, старшему, было 16 лет, мне девять с половиной – двадцать дней шли пешком по тайге до пристани Шагарка. Вышли в мае, как снег сошел, чтобы не замерзнуть в дороге. В деревне никому не сказали, что уходим насовсем. Сказали - идем к кержакам керосин на картошку менять (деревенские собирали для кержаков керосин, а те приносили в обмен на него вкусную картошку). Шли, кусочки хлеба меж собой делили. В одном месте километров пятнадцать шли по болоту. Идешь, как по перине и чувствуешь, как оно дышит под тобой, а сзади вода в твоих следах появляется. Военных если замечали, то прятались. Мы же боялись, что нас могут вернуть. Колчаковцев бывших в те годы полно в тайге было – как Колчака гнали, мужики отставали и прятались в тайге, домик ставили себе и жили. Но тех мы не боялись, все пускали ночевать к себе, и накормят, и напоят, и проводят. Несли мы с собой два одеяла из овечьей шерсти: на ночь одно постелем на землю, мама на спину ляжет, мы к ней привалимся, вторым одеялом укроемся. Немного подремлем, мама нас будит: «Вставайте, идти надо».  Под конец уже ноги у нас отказывали. За Кривощеково зашли, Вася сел и говорит: «Все, дальше не могу идти…» Но дошли до реки. Дальше пароходом, а он сел на мель, и мы двое суток стояли. Есть нечего! Вася пошел и попросил у матросов еды. Спасибо, один матрос ведро картошки дал.

Добрались до отца, и поселили нас в подсобном хозяйстве горбольницы - в пятидесяти километрах от Новосибирска. Были там еще калмыки, немцы и закарпатцы. Все мы там и росли одной родней. Лучшую мою подружку звали Тамара Эльдюнова, калмычка была. Жили на подсобном хозяйстве в землянках, ближайшая школа в пяти километрах. И каждый день мы вдвоем с Тамарой ходили. Калмыки меня и танцевать научили по-своему! Скажут мне: «Галька, спляшешь, чай будем пить!», я и пошла. Знаешь, там на Кавказе грузины как орлы, и танец у них такой же. А калмыки, как жаворонки – и танец такой: калмычка мелко семенит, а пальцы на руках дрожат, как кончики крыльев жаворонка. Я плясать очень люблю! Как пойду по улице, люди говорят: «Надо же как летит, к ней и грязь не пристает!» Там в подсобном хозяйстве нас четыре подруги было: я и Нина Морозова – русские, Тамара – калмычка, Таня Мурзабаева – казашка. Брата моего, Федора, казашка спасла, когда ему три года было, он в снегу застрял, разулся и замерзал уже. Она его вытащила, к себе в землянку принесла и отходила.

Брат Василий окончил в Колывани школу трактористов и в 1954 году отправили его с женой и двумя дочками-близняшками целину поднимать в селе Алексеевское. Жили в вагончиках, и строили себе дома из бревен, что заготавливали сами в ближайшем бору. Ставили срубы в лесу, помечали их, а потом на конях перевозили в деревню. Всей деревней собирались, дома на мох ставить. Папа водил коня, а я бревна цепляла. Папа в это время уже в Локтях конюхом работал, но раз тут занялись дома строить, то и мы в Алексеевское переехали, две зимы в вагончике жили. Папа его горбылем обшил, между горбылем и стеной вагончика засыпались отходы, которые получаются когда зерно клейтонят, и ночью было слышно, как по этой шелухе мыши бегают.

Через несколько десятков лет после этих событий Галина Егоровна хотела собрать документы, чтобы получать льготы, как репрессированная. Нашлись и свидетели в Нарыме, которые вспомнили, что жила там такая семья. Но из Государственного архива пришел ответ: «Сведения не подтверждаются». Вот так – отбыли ссылку за кого-то и не докажешь теперь ничего. Но она не унывает. Вместе с мужем вырастили детей и внуков. Всю жизнь поет, на гармошке играет. Сама придумывает узоры для ковров и сама вышивает ковры. Дом, куры, огород – везде успевает. Нынешней осенью накопала сто ведер картошки.

-Я не жду, когда за меня кто сделает, сама все делаю. Слава Богу, силы есть. Тыщу километров по тайге прошла, с детства закалка! – смеется Галина Егоровна.

 

Репрессированное детство

Гололобов Егор Яковлевич

Репрессированное детство

Гололобова Екатерина Максимовна

Репрессированное детство

Кульков Максим Андреевич, 1925 г.

Репрессированное детство

Подруги Галя, Тамара, Таня и Нина, 1953 г.

Репрессированное детство

Гололобовы Егор Яковлевич и Екатерина Максимовна,

вверху справа налево - Кульковы Вера Максимовна,

Федор Максимович и Елена Максимовна

Репрессированное детство

Галина Гололобова в молодости

Репрессированное детство

Дом в п. Алексеевский Преображенского сельсовета, где живет Г.Е. Костикова

Репрессированное детство

Галина Егоровна Костикова, октябрь 2015 г.

 

 

Артур Карлович, Нина Карловна, Лариса Карловна

 

До войны семья Шотт жили в Поволжье – город Бальцер (ныне Красноармейск) Саратовской области. Карл Адамович Шотт  - выходец из бедной многодетной семьи. Отец его в 1014 г. уехал на заработки в Америку, и связь с ним прервалась в 1934 г.  Двое детей в семье умерли в голодный 33-й год, и остались мать Елизавета Яковлевна и трое детей. Карл Адамович после армии устроился в органы внутренних дел, затем работал управляющим в банке. Сусанна Генриховна (урожденная Кем) выросла в детском доме, куда мачеха определила ее после смерти отца. Работала Сусанна Генриховна в магазине. Жила семья Шотт в небольшом доме, вели свое хозяйство. Родились дочери – Лариса и Нина. 22 августа 1941 года родился сын – Артур. А через шесть дней – 28 августа 1941 года – вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». На сборы давалось двое суток. Что собрать в дальнюю дорогу? Учитывая наличие в семье детей, в том числе и грудничка, да еще то, что переселенцам обещали на новом месте выдать все необходимое – впопыхах упаковали в корзину сухари, детские горшки и немного одежды взяли. Ехали в вагонах-телятниках. Женщины, дети, мужчины, старики и старухи – все рядом, без разбору. Детям те самые горшки очень пригодились, а вот взрослые мучились. По естественной надобности можно было сходить только на остановках. Старой бабушке помогали выбраться из вагона два парня-подростка, и только тогда она, уже совсем скрючившись от боли в животе, могла кое-как добраться до ближайшего кустарника. Ехали целый месяц. В Искитиме привезли в одноэтажное здание школы №4 (позднее был пристроен второй этаж, и сейчас здание используется как историко-художественный музей).

-Мы в конце коридора сидели, на полу, - вспоминает Нина Карловна Савина (урожденная Шотт), - а на стене над нами большая картина висела «Пушкин в лицее». Оттуда уже повезли нас в деревню Веснину (перестала существовать в 1960 г. – Е.С.) и поселили в дом к женщине, у которой было много детей и муж на фронте. Дом был очень неухоженный, грязный. Дети все вшивые, в чесотке. И нас еще пятеро: мама, бабушка и трое детей. Конечно, через некоторое время и мы все заразились чесоткой этой и вшами. А ни мыла же, ничего не было! И я помню, как мама, осень уже глубокая была, снег выпал, ходила по полям, собирала полынь, делала щелок и нас потом в этом щелоке мыла. Своих, чужих – всех детей. Для нас это как казнь проходила! У нас от чесотки на коже пузыри уже были, а она эти гнойные пузыри жесткой щеткой сдирала, щелоком смывала. С нас кровь лилась, мы кричали криком! И так несколько раз она нас мыла, но в итоге вылечила. Мама у нас очень чистоплотная была, стала она порядок в этой избе наводить, но при таком количестве народу в одной комнате жить было все равно невозможно. И мама обратилась к главе села, чтобы нам дали возможность жить в другом месте. Нас из Весниной переселили в деревню Чупино. Посели в доме, стоящем возле правления колхоза. Была там одна комнатка, маленькое крылечко и сбоку кладовочка. Но в доме была русская печка, и вот она нас спасала – на ней лежали все дети. А мама с бабушкой на кровати и на сундуке – не знаю, как они там умещались. Прожили несколько дней, и пришла к нам Марфа Шевчук – она была бригадиром. Мама наша молодая тогда была женщина – 25 лет, и Марфа ей сказала: «Работать надо! Будешь у меня в бригаде». Я эта Марфу, как сейчас помню, высокая такая, деревенская женщина. На мужчину похожа. У нее были металлические зубы вставлены, и голос как у мужчины. Пошла мама работать. А Артур ведь еще грудной был, так она с работы прибежит, покормит его и опять на работу. У Марфы, несмотря на суровую внешность, душа была добрая. Видела она всю нищету, и как дети от голода страдали. И однажды сказала женщинам в своей бригаде: «Сегодня едем на мельницу, возьмите с собой мешочки какие-нибудь и понемногу возьмем зерна и муки, кому что надо». Женщины, конечно, обрадовались! Уехали они на мельницу, и в эту же ночь попросилась к нам на ночлег какая-то женщина, проходившая мимо. Бабушка пустила ее. А бригада Марфы приехала, и вот эти свои кошели с мукой и зерном поставили у нас, в кладовочке. Ночевавшая женщина, конечно, все видела, утром она собралась и ушла, бригада опять уехала на работы. А вскоре пришел уполномоченный – на боку папочка такая на ремешке. Стал с бабушкой разговаривать – а она же по-русски совсем не понимала. Он тогда меня взял на коленки и стал со мной разговаривать. А потом сделал у нас обыск и все поклажи, конечно, нашел. Выстроил уполномоченный всю женскую бригаду, и отправились они пешком в Искитим. Марфе дали десять лет, маме – пять, раз в ее доме все нашли.

Когда маму забрали, Артура кормить стало некому, и он так кричал! Хорошо у соседки был грудной ребенок, она нас пожалела и грудничка нашего тоже стала кормить.

Однажды летом бегали мы с сестрой, Лорой, по колхозным огородам – паслен ели. Вдруг смотрим на наш домик – а крыша у него земляная была, полынь на крыше росла – и видим, что над крышей клубы дыма! Мы забегаем в дом и кричим: «Бабушка, дым!» А бабушка Артура усыпила и сама с ним прилегла. Да еще один глаз у нее всегда завязан был тряпицей – рожистое воспаление глаза. И вот она спросонья ничего понять не может. А дом уже пылает. Схватила она в одну руку Артура, в другую детское одеяльце, так мы на дорогу и выскочили. И вот, помню, сидим мы на дороге, дом сгорел дотла, и ждем прихода председателя колхоза, чтобы он нас куда-нибудь определил. Вечером отвел нас председатель в строение на окраине деревни – две комнаты, одна развалена, вторая еще сохранилась. Печка там была, но уже не русская, без полатей. Кровать откуда-то нам притащили, по-моему даже обгорелую. Холодно там было страшно. Рядом в домике калмыки жили, тоже депортированные. Они костер прямо в доме разводили, чтобы чай на огне приготовить. За счет этого костра маленько и обогревались. У калмычки Риты ребенок родился и так в углу и лежал, прямо на соломе, никаких одежек-пеленок у него не было. Простыл и изболелся мальчик до такой степени, что кишка у него выпала. Так и умер он потом.

Я работать начала с шести лет. В деревне были две зажиточные семьи – Самородовы и вторую фамилию не помню. У Самородовых отец был на фронте, а дома оставались его жена и трое детей – Гриша, Сергей и Таня. И все дети были инвалиды. Гриша – высокий и красивый парень, но глухонемой. У Сергея была искривлена нога – но потом через много лет мне рассказывали, что он стал в Чупино каким-то руководителем. А Таня могла только ползать и немного говорить. Я у них мыла пол и посуду, и должна была везде ходить с Таней, как опора для нее. Она-то уже взрослая была, как навалится мне на плечо, я еле иду. Место, где проходили деревенские танцы, называлось «точок», и вот Таня мне все время говорила: «Ниночка, отведи меня на лавочку». За работу Самородова кормила меня пшенной кашей с молоком. Такая вкусная была каша! И Гриша сковал мне колечко – красное, медное, наверно. Я долго его берегла.

Еще бабушке Улите помогала по хозяйству. Ее внука-тракториста дома почти не бывало, а я ей воду носила на коромысле. Ну, что там шестилетняя девчонка наносит? Иду, ведра о землю бьются, чуть-чуть воды донесу. Но вылью в бочку и опять иду на речку за водой. И так пока бочка полной не станет. Потом я должна была ведро картошки перемыть, на терке перетереть. А бабушка Улита из этой картошки, и чуть муки, отрубей - пекла хлеб. Давала мне еще горячую булочку, молока и говорила: «Отнеси бабушке!» Я у этой Улиты чаще всего и ночевала, потому что в нашем жилище была одна койка, и мы на ней спали вчетвером: наша бабушка, я, Лора и маленький Артур. Прижимались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Бабушка принесет из леса хворост, в печку положит, а он тут же вспыхнет и прогорит весь. Холодно было до такой степени, что у маленького брата ночью рубашечка к стене примерзала. Люди помогали иногда – однажды дали нам картошки, мы картофелины порезали и на печку положили. А кружочки эти не прожарились, а только засохли, и известка к ним налипла. Так и ели с известкой. Как мы выжили?!

Папа в это время в трудармии был (трудармия была создана для тех, кого из соображений «неблагонадежности» на фронт отправлять было нельзя, а использовать на самых тяжелых работах можно – Е.С.). Люди ему сообщили, что его дети и мать погибают от голода, так он сбежал и приехал в Искитим. Здесь у него жулики выхватили из рук бумажник с мелкими деньгами и документами. Началась проверка документов, а у него нет ничего. Забрали его в милицию. Объяснил он там все, как мог – русский язык-то уже немного, наверное, выучил к этому времени. Отправили его в спецкомендатуру. Стали там думать, что с ним делать? Отправить назад – сопровождение надо давать, расходы на дорогу будут. А в Новосибирске уже были к этому времени свои трудармейцы, они строили стадион. Вот папу туда и отправили. Ему полагался один выходной – воскресенье. В субботу ночью он приезжал на паровозе в Искитим и пешком шел до Чупино. Наверное, привозил нам что-то съестное. А вечером в воскресенье уезжал, чтобы успеть на работу. Несколько раз брал меня с собой. Идем-идем пешком, присядем отдохнуть у обочины. Он мне говорил: «Смотри, видишь – труба? Вот как подойдем к ней, так, значит, пришли уже, дальше поедем на паровозе». А труба цемзаводская высокая, и кажется, что она совсем рядом. А идешь-идешь и никак не дойдешь… Там, в трудармии этой, он днем уходил на работы – строем, под конвоем, а я его в бараке ждала. Боялась ужасно – бегали огромные крысы по нарам и по подоконникам, я одеяло до носа натяну и трясусь весь день. Вечером папа придет, еды мне принесет – свою пайку пополам. Мне уже было семь лет, но одежды у меня не было. Папа наденет на меня свою майку – желтая такая была, веревочкой подпояшет, и мы идем с ним гулять. Как-то попались нам навстречу две женщины, посмотрели на нас и так им, видно, нас жалко стало – они остановились и отдали нам свой завернутый в пакет хлеб с маслом.

Мама поначалу в Ложковском лагере была, а потом она строила железную дорогу в Челябинской области. Там случилась авария – скатился с рельс вагон с углем, очень много людей погибло и пострадало. У мамы был огромный шрам на руке, черного цвета – уголь в рану въелся.

Так прожили два с половиной года. А потом вышел указ об амнистии женщин, имеющих детей до семи лет, и маму освободили. Она приехала сначала к папе в лагерь. Он отпросился, и мы втроем – сначала на паровозе, потом пешком – добрались до Чупино. Мама увидела всю бедноту и как мы живем, и так плакала… А папа побыл несколько часов, и опять ему надо было возвращаться.

Потом понадобились работники на цементный завод, и папа попросил перевести его в Искитим, поближе к семье. Приехал он за нами в деревню, наняли мы лошадь и так добирались до Искитима. Снег лежал. Устроился он в ЖКО цемзавода слесарем-сантехником – это при том, что на Волге он работал управляющим банком! Но жить-то надо, выживать и детей кормить. Дали нам комнату в цемзаводском жилгородке – Комсомольская, 24. На том месте, где сейчас стоит ЦУМ, был деревянный одноэтажный детский дом (до войны это была школа, а во время войны госпиталь). Папа там подрабатывал по слесарной части, и заведующая детдомом старалась передать нам еды. А на праздники говорила: «Карл Адамович, приводите своих детей». И мы приходили на праздники в детдом, подружились со многими детьми. Вот, например, Катя Лагутенко – она очень талантливо пела, на всех вечерах выступала. Потом ей удалось разыскать своего брата – он пел в Новосибирском оперном, и Катя тоже стала певицей. Я потом материал про нее в газете видела. Нина Ивановна Удачкина, заведующая цемзаводским детским садом, тоже всегда папе говорила: «Карл Адамович, пусть сегодня кто-то из ваших детей придет». Оставалась еда, мы приходили с бидончиком, и нам наливали этот суп. На месте девятиэтажек у вокзала раньше стояли четыре деревянных дома, вот в крайнем от вокзала и был детский сад.

Детей у родителей еще трое родилось: Валера, Оля и Вова. Тогда нельзя было делать аборты. Мама всегда пила какую-то траву, и от беременности удавалось избавиться. Но однажды все пошло неудачно, она попала в больницу, и ее вызвали в прокуратуру. У прокурора была фамилия Чемоданова, звали ее Катерина. Он жила по соседству, и ее дочери – Аля и Каля – были нашими подружками. Только это и спасло маму от наказания. Чемоданова только поговорила с мамой в своем кабинете и отпустила ее. А врач-гинеколог Валентина Ивановна не могла иметь своих детей и так просила маму: «Сонечка, у Вас такие хорошие дети! Родите ребенка и отдайте его мне!» Но мама на это не пошла. Разве она могла на такое согласиться?!

Война кончилась, но жизнь легче не стала. Семья у нас была не очень трудоспособная. Дети еще маленькие, родители после лагерей не отличались здоровьем. Выживали как могли, поэтому родители не ограничивали наши передвижения. Мы в Евсино на станцию на товарняках добирались. Там стояли вагоны со жмыхом, они были под охраной. Но мальчишкам как-то удавалось проникнуть, они скинут плитку жмыха и нам отломят по куску. Мусолишь кусочек во рту, как будто хлеб ешь. Весной шли на поля, искали мерзлую картошку. Мама из нее драники делала. А еще знакомые из деревни, когда приезжали в Искитим, останавливались у нас и привозили нам то сала кусочек, то семечек. Однажды отдали нам маленького теленка. Мы его вырастили, и получилась корова Катька. С молоком даже драники стали вкуснее казаться! Папа маслобойку сделал, появилось у нас и масло. Это уже просто счастье было. Катьку эту пасли втроем – я, Лора и Артур. На том месте, где потом построили кинотеатр имени Ленинского комсомола, раньше стояли стайки (сараи) – там и Катьку держали, и кур. А пасли ее на месте нынешнего заготзерна, там были болота и трава высоченная. Утром мама будила, давала кусочек хлеба, бутылку воды – и я шла пасти корову. На второй день – Лора, на третий - Артур. Заготовить сено для Катьки, а еще дрова и уголь (в домах было печное отопление) – это был детский труд и обязанность. Мы все лето ходили к вокзалу. Придут вагоны с углем, мальчишки тайком залезут наверх, скинут большой кусок и унесут в болото. Поезд уйдет, а мы сидим на краю болота и долбим этот кусок на маленькие части. Сумочки у нас были специальные, и мы все лето таскали этот уголь. За сеном ездили с папой, он косил, и на корове везли сено домой. Все детство прошло в работе.

В школу я пошла уже в возрасте восьми с половиной лет, в один класс с Лорой, хоть она меня и младше на полтора года. И пошла в ту самую школу №4, куда нас привезли в дни депортации – голодных, грязных и испуганных… Школьную сумку мы называли «барабан», потому что она была сделана то ли из пластмассы, то ли из чего, но была очень жесткая, и все школьные принадлежности у нее бренчали по стенкам. До четвертого класса сидели с Лорой за одной партой, и она у меня все списывала. Потом учительница предложила маме рассадить нас по разным классам, и меня пересадили на класс старше.

А еще помню, как по радио передавали: «Не выходить из дома в темное время суток! Из лагеря в Ложках совершен побег…»

Вот такие воспоминания. Одно время вроде забудешь про все, но стоит только начать думать и вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь…

 

Евгения Свитова

фото автора и из семейных архивов Костиковых и Шотт

 

Репрессированное детство

Карл Адамович Шотт

Репрессированное детство

Сусанна Генриховна Шотт

Репрессированное детство

Слева направо: Сусанна Генриховна и Паулина Адамовна Шотт с маленькой Ниной, 1938 г.

Репрессированное детство

Нина Карловна и Артур Карловитч Шотт, октябрь 2015 г.




   Поделись новостью с друзьями   
Нажав иконку можно разместить интересную ссылку на своей странице в социальной сети Просмотров: 2882   
Версия для печати
  

Другие новости по теме:
  • Храм, разорванный пополам
  • 11 апреля - Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
  • Александра Васильевна Прокопенко: «Даже в тяжелые, трудные дни мы умели рад ...
  • "Медаль материнства" имеет Валентина Гнитецкая из Евсино
  • Блюдо, переданное в Искитимский музей, в полной мере разделило судьбу дворя ...


  • № 4
    написал:  60
    31 октября 2015 15:50

    Непонятно, что Вы хотели сказать этой статьей.
    0


    № 3
    написал:  гость 12
    31 октября 2015 11:42

    В.Н.,
    Смехота
    0


    № 2
    написал:  В.Н.
    31 октября 2015 10:44

    жорик, так он, по сути, и является одним из местных "князей"
    0


    № 1
    написал:  жорик
    31 октября 2015 09:37

    у Артура перстень как у князя
    0


    Есть мнение, пиши здесь:

       Ваше Имя
       Ваш E-Mail
    Пожалуйста введите код с картинки (антиспам):
    Включите эту картинку для отображения кода безопасности
    обновить, если не виден код
    Введите код здесь: